Чтение онлайн

– Ну разгулялся старый кобель, смотри службу не проспи с бабой на печи…

– Полно, барин, не гневись, ты-то, небось, с молодой женкой балуешь, а мне б хучь на старости налюбиться…

Однажды застал Давыд Глашу, всю зарёванную и пьяную. На упрёки отвечала она, что де узнала она в одном из посетителей приказу обидчика своего старого, судьбы её губителя. Ходит, важный такой, расфуфыренный, напудренный, видать из немцев будет. Он-то Глашку не признал, а она его, изверга, признала сразу. Вот и напилась от злости своей бессильной. Давыд утешил бабу, как смог, да и говорит.

– А покаж-ка мне его, супостата, может чего и придумаем, как боль нашу утолить.

Ну и показала. Выследил Давыд, где он проживает, на каком постоялом дворе обитает, и под видом печника проник он в покои посольские. Был фрукт энтот помощником посла австрийского, порученцем, звали его господин Иоган Кранкль. Да когда печь чинил Давыд, услыхал он разговор оного помощника, с польским шляхтичем Стасем Михалевичем. Говорили по-польски, не ведая, что печник хромой по-польски – то прекрасно разумеет, говорили о том, что царя батюшку пора мол убрать, а замест его надо сына его незаконнорожденного от фрейлины Голландской Сабрины, коей по слухам в Голландии проживает ныне, на престол русский посадить. Мол это станет благом для всей европейской политики, и все тайные европейские обчества такое дело одобряют. Письмо из Голландии показывал, да и яд, для царя приготовленный и в перстень насыпанный, показывал.

Строго наказал Давыд Глаферии молчать об этом деле и обсказал это всё это Давыд барину своему – Алёшке Синельнику – помощнику коменданта Московского. А тот донёс уже об этом деле далее другу своему закадычному, Савве Рагузинскому, коей факторию торговую на Покровке держал.

– Дорогой мой товарищ, Алёха, дело сие не терпит промедления, необходимо срочно известить государя нашего об угрозе, о заговоре против короны нашей. Эх, жаль Пётр Андреич далёко ныне. Он бы подсказал, как действовать. Ведь если доложить государю, а доказательств верных не представим, сами на плаху и пойдём, небось дело Кочубеево ещё все помним.

– Послушай, Савва, а что если к Алексашке, т. е. к князю Александру Даниловичу, приятелю твоему, сподельнику по делам торговым, прямо и обратиться. Он намедни, говорят, в Москву из сталицы должон прибыть…

– Да, Алёшка, растёшь ты на глазах, ну прямо царедворец настоящий стал, молодца, одно слово. Здесь у нас точно, наверное, союзничек будет архи какой надёжный. Ему, сатрапу властолюбивому, ещё один наследник государя нашего, как кость в горле будет. У него свои, тайные планы в голове вынашиваются насчёт престола Российского. Это очень даже хорошая, положительная мысль.

Алёха за десять лет поматерел, оевропеился, носит парик, лицо начисто бреет, от того молодого, да лихого казака, прежнего, ничего уж и не осталось. Только чёртики в серых его глазах иногда вспыхнут, да усмешка кривая появилась. Со слугами и с Давыдом стал груб, заносчив, крестьян своих в деревне порет нещадно, бегунцов, крестьян своих беглых, с Дона возвращает и крепко наказывает – кого на каторгу, кого на дыбу или до смерти запороть велит. Дворянством своим новым, чином, кичится, как родовитый. Перед начальством спину гнёт, да на подчинённых покрикивает. Родил ещё двоих детишков, а старшего, Кирилла отправил на обучение в морскую академию а потом и в Италию, для морского дела обучению. Младших в гимнасию определил, короче стал настоящим барином и казачье своё прошлое напрочь забыл и не вспоминал более. В новые времена и жить по-новому надобно.

Савва же, напротив, ничуть не изменился, только бороду свою дьявольскую сбрил, а усищи непотребные оставил. Дела торговые вёл ладно, в Малороссии да и в Сибири дела широко развернул, деньгами воротил не малыми, но на казнокрадстве не попадался, да и деньгами сорил немеряно и прежних утех своих не прекращал. Очень уж умирали за ним дамы московские да малороссийские. Холостяк, умён, обходителен, сказочно богат, щедр, и по-прежнему, красив, как чёрт. Потерпев поражение на Балканах, оставил он, до поры до времени, мысли свои об освобождении родины своей и весь отдался торговле и шпиёнству. Его увлекала сама игра, сам процесс поиска и комбинирования интересов разных. Военная карьера его мало привлекала. Он был человеком для тайных, и особо деликатных, мероприятий.

На неделе прибыл в Москву из новой столицы князь Меньшиков Александр Данилович. У него то и попросили аудиенции помощник коменданта, лейтенант «маркшейдер Синельник Алексей Кириллович и давний Меньшикова приятель, надворный советник Рагузинский Савва Лукич Владиславович.

Меньшиков принял посетителей, встав из-за большого массивного резного стола, италианской работы, покрытого зелёным бархатом. На столе лежали какие-то бумаги и массивная хрустальная чернильница; в сафьяновом пенале торчали гусиные перья, одно перо лежало на бумагах – весь этот антураж был изображён на столе для форсу, так как, ни писать ни читать полудержавный властелин так и не научился, но пыль в глаза пускал искусно, и, хотя все при дворе и знали о его полной безграмотности, делали вид, что верят всему этому водевилю. Богатырского росту, атлетичного сложения, лицо грубое, словно плохо сработанное топором, сизый вислый нос, глубоко посаженные глаза, волевой массивный подбородок, но улыбка приветливая и открытая. Ну, рубаха парень, свойский такой, простой, ну просто душка, да и только. Эта кажущаяся простота, приветливость его, никого при дворе не обманывала. Хитрый и изворотливый царедворец, интриган и дамский угодник, коварен, вороват, но деятелен и отважен. Предан государю, как никто из приближённых. Ревнив к царской милости, готовый исполнять любую волю его, тонко и точно предугадывающий малейшие желания монарха и выполняющий их с удивительной энергией и почти всегда успешно. Военные и строительные его заслуги перед державой и перед самодержцем огромны и неоспоримы. Вот и прощает ему государь и казнокрадство и жадность его непомерную, но и наказывает самолично жестоко, и Сашка эти наказания и издевательства принимает с благодарностью и любовию. Потому и прозвали при дворе его – сатрап – сам раб царя, но для подчинённых своих – сущий дьявол.

Савва был накоротке знаком с Александром Даниловичем – связывали их многие торговые дела по поставкам сукна для армии, лисьих и собольих шкур для французского двора, поставкам хлеба из Малороссии и разных вин из Саксонии да Венгрии. Знал Меньшиков и о тайных делах Саввиных и, поэтому, никогда не становился у него на дороге, не пытался помешать его торговле и очень хотел заполучить его и Толстого к себе в союзники в той тайной и явной политической возне возле трона державного, которая свойственна любому двору, как в Европе, так и в Азии.

– Ба, да кого же я вижу, друг мой Савва, сколько же лет уж не видывались! – виделись – то в прошлом месяце на ассамблее у государя. – Какие ветры занесли, чем обязан я, ничтожный, высокому вниманию твоему?

– Здорово, князь, брось славословить, видишь ли есть дело…

– Погодь, погодь, о делах-то, как живёшь, сначала расскажи, чёртова душа, как торговля, скольких баб ещё оприходовал… – не даёт и слова вставить, обнимает ласково, сжимает в своих медвежьих объятиях, а сам смотрит внимательно и зорко, какую сможет он выгоду для себя из дела оного извлечь, то, что визит – не простой, сразу уразумел, пытается угадать, куда же дело клонится…

– Погоди, Сан Данилыч, дело важное и не требующее не малейшего промедления, государя нашего жизни касаемо, государственное дело…!

– Ух ты, ну давай, давай, излагай, а потом уж и вспрыснем встречу, давно, чёрт усатый, хочу я выпить с тобой, уж больно ты умён, да скользок для меня, образован да хитёр, не ухватишь тебя, чёрта, за место причинное… А это кто с тобой? А-а-а узнал, казачёк, тот самый, что людишков моих побил в Галиче в четвертом годе. Спасибо казачёк, спасибо сударь, что не донёс тогда государю, а не то не сносить бы мне бедной моей головушки. Спасённый-то ваш, подарочек султанов, мальчонка черномазый Ибрагим, иш каким фруктом оказался – государю наипервейший друг теперь, роднее сына родного, законного стал. Уж и фалит его государь, и умён де говорит и расторопен, пусть, говорит дети боярские и придворные все сподвижники мои с него пример берут в прилежании да верности делу нашему и усердию в государевой службе…. – в голосе звучит скрытая обида и ревность к новому царёву фавориту– Да и под Лесной и под Полтавой, казачёк, помню я заслуги твои. Это ж я тебя в лейтенанты – то и представил, не благодари, не благодари – заслужил. Отважен ты и верен.

– Погодь, погодь, князь, заканчивай комедь передо мной ломать, дело и впрямь очень важное, а ну-ка, Алексей Кириллыч, будь добр, изложи-ка князю существо дела, только прошу тебя, излагай подробно и ничего не упусти.

Алексей долго и подробно излагал дело, во всё время рассказа князь слушал не перебивая, уставившись в пол и перебирая бумаги на столе. После рассказа воцарилось тягостное молчание, прерываемое тяжёлым сопением Меньшикова. Потом он встал, подошёл к бюро, вытащил початую тёмно-зелёную бутылку французского коньяку, достал два хрустальных бокала, поплевал в них, обтёр изнутри полой камзола и плеснул по полной себе и Савве. Не дожидаясь, жадно выпил одним глотком, занюхал рукавом, крякнул и сплюнул на пол.