Приключения Робинзона Крузо
Шрифт:
Я зарядил ружье и сделал вид, что ухожу с поля (я видел, что птицы притаились на ближайших деревьях и ждут, чтобы я ушел). Действительно, едва я скрылся у них из виду, как эти воришки стали спускаться на поле один за другим. Это так меня рассердило, что я не мог утерпеть и не дождался, пока их спустится побольше. Я знал, что каждое зерно, которое они съедят теперь, может принести со временем целый пек хлеба. Подбежав к изгороди, я выстрелил — три птицы остались на месте. Того только мне и нужно было; я поднял всех трех и поступил с ними, как поступают у нас в Англии с отъявленными ворами, а именно повесил их для острастки других [87] . Невозможно описать, какое поразительное действие произвела эта мера: не только ни одна птица не села больше на поле, но все улетели из моей части острова, по крайней мере, я не видел ни одной за все время, пока мои три пугала висели на шесте.
87
…я… поступил с ними, как поступают у нас в Англии с отъявленными ворами, а именно повесил их для острастки других. — М. П. Алексеев усматривает в этой детали сатирический намек на существовавший в Англии варварский обычай наказывать смертной казнью через повешение даже за мелкое воровство, причем оставлять на виселице трупы казненных воров (последний обычай существовал до 1834 г.); однако эту деталь можно воспринять и в буквальном смысле, так как в Англии XVI–XVIII вв. существовал и другой обычай: судить и нередко казнить (тоже через повешение) провинившихся собак (так, даже в конце XVIII в., в 1770 г., в Чичестере судили пса, принадлежавшего фермеру Карпентеру); этот обычай зафиксирован даже в ряде фразеологизмов английского языка.
Легко представить, как я был этому рад. К концу декабря — время второго сбора хлебов — мои ячмень и рис поспели, и я снял урожай.
Перед жатвой я был в большом затруднении, не имея ни косы, ни серпа; единственное, что я мог сделать, — воспользоваться для этой работы широким тесаком, взятым мною с корабля в числе другого оружия. Впрочем, урожай мой был так невелик, что убрать его не составляло большого труда, да и убирал я его особенным способом: я срезал только колосья, которые и уносил в большой корзине, а затем перетирал руками. В результате из половины пека семян каждого сорта вышло около двух бушелей риса [88] и два с половиной бушеля ячменя, конечно, по приблизительному подсчету, так как у меня не было мер.
88
…около двух бушелей риса… — Бушель — мера объема жидкостей и сыпучих веществ в системе английских мер, равен 36,4 дм3.
Такая удача очень меня ободрила: теперь я мог надеяться, что со временем у меня будет, с Божьей помощью, постоянный запас хлеба. Но передо мной явились новые затруднения. Как измолоть зерно или превратить его в муку? Как просеять муку? Как сделать из муки тесто? Как, наконец, испечь из теста хлеб? Ничего этого я не умел. Все эти затруднения в соединении с желанием отложить про запас побольше семян, чтобы обеспечить себя хлебом, привели меня к решению не трогать урожай этого года, оставив его весь на семена, а тем временем посвятить все рабочие часы и приложить все старания для разрешения главной задачи, то есть превращения зерна в хлеб.
Теперь про меня можно было буквально сказать, что я своими руками добываю свой хлеб [89] . Удивительно, что почти никто не задумывается над тем, какое множество мелких работ надо произвести, чтобы вырастить, сохранить, собрать, приготовить и выпечь обыкновенный кусок хлеба [90] .
Оказавшись в самых первобытных условиях жизни, я ежедневно приходил в отчаяние, ибо трудности давали себя знать все сильнее и сильнее, начиная с той минуты, когда я собрал первую горсть зерен ячменя и риса, так неожиданно выросших у моего дома.
89
Теперь про меня можно было буквально сказать, что я своими руками добываю свой хлеб. — Вероятно, библейская аллюзия: ср. Бытие, 3:19.
90
Удивительно, что почти никто не задумывается над тем, какое множество мелких работ надо произвести, чтобы вырастить, сохранить, собрать, приготовить и выпечь обыкновенный кусок хлеба. — Эти и нижеследующие рассуждения имеют почти текстуальное совпадение со второй книгой «Двух трактатов о правлении» Джона Локка: «…давайте проследим путь некоторых самых обычных вещей, удовлетворяющих наши жизненные потребности, на их различных этапах, стадиях, до того, как мы начинаем их использовать… Ибо в хлебе, который мы едим, нужно учитывать не только труд земледельца, жнеца и молотильщика и пот пекаря; сюда нужно прибавить и труд тех, кто приручал быков, кто добывал руду и камень и ковал железо, кто рубил и пилил деревья, пошедшие на постройку плуга, мельницы, печи и всяких других приспособлений, число которых очень велико и которые необходимы для того, чтобы это зерно из посеянных семян превратилось в хлеб; все это должно относиться за счет труда и рассматриваться как его результат: природа и земля дали лишь почти ничего не стоящие сами по себе вещи. Если бы мы составили список тех вещей, которые созданы человеческим трудом и которые используются для получения каждого каравая хлеба до того, как он попал к нам на стол, то такой список выглядел бы довольно необычно, перечисли мы все эти вещи: железо, дерево, кожа, кора, лес, камень, кирпич, уголь, известь, парусина, красители, смола, деготь, мачты, канаты и все материалы, используемые на корабле, который доставил любую из вещей, употребляемых любым из рабочих в процессе любой стадии работы; все это почти невозможно подсчитать, перечень всего был бы, по крайней мере, слишком длинным» (Локк Дж. Сочинения: В 3 т. Т. 3. С. 285–287).
Во-первых, у меня не было ни плуга для вспашки, ни даже заступа или лопатки, чтобы хоть как-нибудь вскопать землю. Как уже было сказано, я преодолел это препятствие, сделав себе деревянную лопату. Но каков инструмент, такова и работа. Не говоря уже о том, что моя лопата, не будучи обита железом, служила очень недолго (хотя, чтобы сделать ее, мне понадобилось много дней), работать ею было тяжелее, чем железной, и сама работа выходила много хуже.
Однако я с этим примирился: вооружившись терпением и не смущаясь качеством своей работы, я продолжал копать. Когда зерно было посеяно, нечем было забороновать его. Пришлось вместо бороны возить по полю большой тяжелый сук, который, впрочем, только царапал землю.
А сколько разнообразных дел мне пришлось переделать, пока мой хлеб рос и созревал! Надо было обнести поле оградой, караулить его, потом жать, убирать, молотить (то есть перетирать в руках колосья, чтобы отделить зерно от мякины). Затем мне понадобились: мельница, чтобы смолоть зерно; сита, чтобы просеять муку; соль и дрожжи, чтобы замесить тесто; печь, чтобы выпечь хлеб. И однако, как увидит читатель, я обошелся без всех этих вещей. Иметь хлеб было для меня неоценимой наградой и наслаждением [91] . Все это требовало от меня тяжелого и упорного труда, но иного выхода не было. Время мое было распределено, и я занимался этой работой несколько часов ежедневно. А так как я решил не расходовать зерна до тех пор, пока его не накопится побольше, то у меня было впереди шесть месяцев, которые я мог всецело посвятить изобретению и изготовлению орудий, необходимых для переработки зерна в хлеб.
91
Иметь хлеб было для меня неоценимой наградой и наслаждением. — Выращивание зерна и изготовление хлеба являются для Робинзона как бы символом цивилизованной жизни.
Но сначала надо было приготовить под посев более обширный участок земли, так как теперь у меня было столько семян, что я мог засеять больше акра [92] . Еще прежде я сделал лопату, что отняло у меня целую неделю. Новая лопата доставила мне одно огорчение: она была тяжела, и ею было вдвое труднее работать. Как бы то ни было, я вскопал свое поле и засеял два больших и ровных участка земли, которые я выбрал как можно ближе к моему дому и обнес частоколом из того дерева, которое так легко принималось. Таким образом, через год мой частокол должен был превратиться в живую изгородь, почти не требующую исправления. Все вместе — распашка земли и сооружение изгороди — заняло у меня не менее трех месяцев, так как большая часть работы пришлась на дождливую пору, когда я не мог выходить из дома.
92
…больше акра. — Акр — единица площади в системе английских мер, равна 4840 ярдам, или 4046,86 м2.
В те дни, когда шел дождь и мне приходилось сидеть в пещере, я делал другую необходимую работу, стараясь между делом развлекаться разговорами со своим попугаем. Скоро он уже знал свое имя, а потом научился довольно громко произносить его. «Попка» было первым словом, какое я услышал на моем острове, так сказать, из чужих уст. Но разговоры с Попкой, как уже сказано, были для меня не работой, а только развлечением в труде. В то время я был занят очень важным делом. Давно уже я старался тем или иным способом изготовить себе глиняную посуду, в которой я сильно нуждался, но совершенно не знал, как осуществить это. Я не сомневался, что сумею вылепить что-нибудь вроде горшка, если только мне удастся найти хорошую глину. Что же касается обжигания, то я считал, что в жарком климате для этого достаточно солнечного тепла и что, посохнув на солнце, посуда станет настолько крепкой, что можно будет брать ее в руки и хранить в ней все припасы, которые надо держать в сухом виде. И вот я решил вылепить несколько кувшинов возможно большего размера, чтобы хранить в них зерно, муку и т. п.
Воображаю, как пожалел бы меня читатель (а может, и посмеялся бы надо мной), если б я рассказал, как неумело я замесил глину, какие нелепые, неуклюжие, уродливые произведения выходили у меня, сколько моих изделий развалилось оттого, что глина была слишком рыхлая и не выдерживала собственной тяжести, сколько других потрескалось оттого, что я поспешил выставить их на солнце, а сколько рассыпалось на мелкие куски при первом же прикосновении к ним как до, так и после просушки. Довольно сказать, что после двухмесячных неутомимых трудов, когда я наконец нашел глину, накопал ее, принес домой и начал работать, у меня получились только две больших безобразных глиняных посудины [93] , потому что кувшинами их нельзя было назвать.
93
…после двухмесячных неутомимых трудов… у меня получились только две больших безобразных глиняных посудины… — Исследователи отмечали, что у героя Дефо не получались поначалу лишь те вещи, процесс изготовления которых сам автор романа хорошо знал на собственном опыте. К обжигу глины это относится в полной мере: в середине 90-х гг. XVII в. Дефо был совладельцем кирпично-черепичного завода в Тилбери; до нас дошел любопытный документ: счет от 6 марта 1696 г. в двадцать фунтов, выплаченных Даниелю Фо за поставку кирпичей на строительство госпиталя в Гринвиче.
Когда мои горшки хорошо высохли и затвердели на солнце, я осторожно приподнял их один за другим и поставил каждый в одну из больших корзин, которые я сплел специально для них. В пустое пространство между горшками и корзинами я напихал рисовой и ячменной соломы. Чтобы горшки эти не отсырели, я предназначил их для хранения сухого зерна, а со временем, когда оно будет перемолото, под муку.
Хотя крупные изделия из глины вышли у меня неудачными, дело пошло значительно лучше с мелкой посудой: круглыми горшочками, тарелками, кружками, котелками и тому подобными вещицами. Солнечный жар обжигал их и делал достаточно прочными.
Но моя главная цель все же не была достигнута: мне нужна была посуда, которая не пропускала бы воду и выдерживала бы огонь, а этого-то я и не мог добиться. Но вот как-то раз я развел большой огонь, чтобы приготовить себе мясо. Когда мясо изжарилось, я хотел загасить уголья и нашел между ними случайно попавший в огонь черепок от разбившегося глиняного горшка; он затвердел, как камень, и стал красным, как кирпич. Я был приятно поражен этим открытием и сказал себе, что если черепок так затвердел от огня, то, значит, с таким же успехом можно обжечь на огне и целую посудину.