Чтение онлайн

– Что случилось?! – воскликнула она.

– Я принес хорошую весть. Они встретили недалеко от Бреста «Невстрию». На ней все благополучно.

Она лежала в постели и была так бледна, так слаба, что казалась почти умирающей. Вдруг она приподнялась, опираясь на руки.

– Он жив! Он скоро будет здесь! – воскликнула она, и глаза ее оживились, кровь прилила к лицу, даже щеки ее как будто зарумянились.

Она просила сказать ей, сколько времени нужно, чтобы дойти морем от Бреста до Гавра. Об этом трудно было судить: если ветер будет попутный, то можно уложиться и в два дня, а если нет – то за шесть-восемь суток. Пароход «Лиссабон» прошел этот путь за тридцать часов. «Невстрия» может прийти завтра.

Она попросила позвать доктора.

– Я хочу дожить до прихода «Невстрии»! Мне нельзя умирать, пока я не обниму своего мальчика…

Силы вернулись к ней. Она казалась настолько бодрой, что и доктор дивился этому.

Она жила в доме, где обычно живут бедные люди. Комната, в которой она лежала, была одновременно и спальней, и кухней. За две недели ее болезни здесь воцарился настоящий хаос. Как всегда, на столике у ее кровати было наставлено множество ненужных чашек и пузырьков, лежали салфетки и прочие мелочи. Везде была пыль. Видно было, что не было человека, который бы ухаживал и заботился о ней. Подруги-соседки забегали по очереди на несколько часов. Потом они уходили по своим делам, к своим детям и домашним заботам.

Больная попросила нас убрать ее комнату, привести все в порядок, открыть окно. Сестра ее сначала запротестовала, боясь навредить ей, но она настояла на своем.

– Это мне не повредит, а я не хочу, чтобы тут чувствовался запах лекарств, когда он приедет.

А когда же он приедет? Погода все не меняется. Все так же спокойно море, и ни малейшего ветерка не посылает оно на помощь «Невстрии».

В Коммерческой гавани обычно о появлении кораблей извещали сигналами.

Она просила меня сходить в Коммерческую гавань и посмотреть, какие там вывешены сигналы. Почти каждый час я бегал на набережную и на Орлеанскую улицу, к конторе, куда поступали все сведения.

Но из-за безветрия не было видно ни одного корабля: все они еще были в Ла-Манше.

Однако моя хозяйка не теряла мужества. Наступил вечер, она попросила придвинуть ее постель к окну. На крыше одного из домов напротив был большой флюгер. Больная сказала, что хочет следить за этим флюгером. Она была убеждена, что ветер должен перемениться.

В другое время такая уверенность показалась бы мне смешной. На ясном синем небе светила луна, и по-прежнему стояла тишина. Флюгер не шевелился, он чернел неподвижно, точно припаянный к своему стержню.

Сестра ее осталась с ней на ночь. Меня отослали спать. Ночью я проснулся от непривычного шума, которого никогда не слышал прежде за все время, пока жил в этой комнате. Я услышал тонкий отчетливый скрип. Я встал и выглянул в окно: это скрипел флюгер, который вертелся на стержне под напором ветра. Да, был ветер!

Я спустился по лестнице и вышел на берег. Море волновалось, свежий ветер дул с севера. Сторож на таможне сказал, что, вероятно, к утру ветер усилится и станет западным.

Я пошел домой, чтобы сообщить эту радостную новость своей хозяйке, потому что западный ветер пригонит «Невстрию» в Гавр уже сегодня днем или вечером, с наступлением прилива.

– Видишь, я была права, я знала, что ветер переменится… Я это чувствовала…

От ее сестры я узнал, что она совсем не спала ночью и не сводила глаз с флюгера, задавая все один и тот же вопрос: «В котором часу прилив?»

Она попросила вина. Доктор позволил давать ей все, что она захочет. Она едва смогла выпить глоток – так она была слаба; дышала она тяжело, и сердце ее билось неровно.

– Вино меня поддержит до его приезда, – говорила она.

Глаза ее снова устремились на флюгер, и она уже больше ничего не говорила, только иногда бормотала:

– Бедный Жан, бедный Жан…

Жан – это был ее сын.

Когда начало светать, она подозвала к себе меня и сказала:

– Сходи, пожалуйста, к мяснику, попроси у него три фунта мяса, только получше, для супа, и еще купи капусты.

– Капуста тебе вредна, – напомнила сестра.

– Это для Жана, он любит капусту и давно не ел ее. Возьми деньги, – и она с трудом вытащила из-под подушки монету в пять франков.

Утром приезжал доктор и все удивлялся. Он говорил нам, что никогда не видал такой яростной борьбы со смертью. Женщина жива была только своим желанием и надеждой увидеть сына. Если она протянула до сих пор, то, вероятно, дотянет до вечера и умрет с отливом.

Как только пришло время, когда открывается бюро, я побежал на Орлеанскую улицу. Корабли уже начали показываться на горизонте, но среди них не было «Невстрии». С восьми часов утра до трех часов дня я раз двадцать бегал то в бюро, то домой. Наконец, в три часа я прочел на афише: «“Невстрия”» из Калькутты».

Надо было обрадовать больную, потому что она заметно слабела, теряя надежду вскоре увидеть сына. Но когда она узнала, что «Невстрия» появилась на горизонте, в виду гавани, она ожила.

– В котором часу прилив?

– В шесть.

– Я уверена, что я доживу до тех пор. Дайте мне еще немножко вина.

Я ушел на берег и увидел более двадцати судов, которые стояли на рейде в ожидании полного прилива. Более легкие суда начали входить в гавань уже в четыре часа, но «Невстрия», сильно нагруженная колониальными товарами, начала подходить только часов в пять.

Я побежал домой, но мне не нужно было даже говорить ничего.

– Вошла? – спросила она.

– Входит, – ответил я.

– Поправь меня, – попросила она сестру. Та подперла ее двумя подушками: только одни глаза больной были еще живы. Губы уже стали совсем бескровными…

Через четверть часа мы услышали, что лестница дрожит так, точно кто-то бежит по ней. Это был ее сын, и она нашла в себе силы обнять его.

Она умерла в одиннадцать часов вечера, с отливом, как и предполагал доктор.

Эта смерть, эта материнская любовь к сыну, эта борьба со смертью, это отчаяние так подействовали на меня, что изменили все мои стремления, чего не смогли сделать ни мольбы Дьелетты, ни кораблекрушение «Ориноко».

И моя мать тоже может умереть, когда я буду далеко от нее, – я в первый раз понял это.

Я не спал всю ночь, эта мысль неотступно тревожила меня. «Амазонка» выйдет через две недели, а «Гонфлер» пойдет сегодня в пять часов утра. Жажда приключений и страх перед дядей влекли меня в море. Мысль о матери тянула меня в Пор-Дье. Чего мне бояться дяди? Не съест же он меня! Я выстоял против голода, холода и бури. Значит, я смогу мужественно противостоять и дяде. Если мать не хотела, чтобы я был моряком, она имела на это право… А вот как я посмел бежать от дяди без ее согласия? Не будет ли она сердита на меня, когда я вернусь домой? Но кто же позаботится о ней без меня, когда она не сможет работать?