Приключения русского дебютанта
Шрифт:
— Не в том дело, — объяснил Владимир. — Ей нравится развлекаться. Она не ждет, чтобы я за нее платил, но за себя-то, по крайней мере, я должен платить. — Он предпочел не упоминать о том, что Руокко его усыновили. Каждой семье свое время.
— Про эту ничего не могу сказать, не знаю, — продолжал доктор Гиршкин, фаршируя скулы рыбой и тушеной капустой. — Но Халочка была хорошей, скромной девушкой. С ней ты мог прожить на свою нищенскую зарплату. Но может быть, эта новая заставит тебя пересмотреть приоритеты. Уверен, у тебя хватит мозгов, чтобы заработать кучу денег в этой стране. И честным путем, а не как..
— Я считаю твою работу честной, — вставил Владимир.
Когда-то, еще учась в Ивритской школе, он долго дебатировал сам с собой, обдумывая, нравственно ли медицинское предприятие отца. Спор решился в пользу родителя; правда, талмудистская мудрость была приплетена столь хитро, что Владимир сам запутался в своих рассуждениях, и последующему восстановлению их логика уже не поддавалась. Что-то насчет кражи коровы у богатого соседа и последующего требования мзды за бифштексы.
— Честная, ну-ну, — хмыкнул отец. — Посмотри, что случилось с Шуриком.
— А? — Владимир вынул длинную кость, угодившую меж коренных зубов. Он вспомнил, как дядя Шурик сурово отчитывал его за использование неформального обращения («ты» вместо «вы») в разговоре с его толстой одесской женой. — Что опять с Шуриком?
— Подробностей не знаю и, честно говоря, знать не хочу, но ему предъявили ордер на обыск во всех офисах и прочих местах. — Отца явственно передернуло, затем он сцепил руки, чтобы успокоиться. Налил в кружку водки и сделал большой глоток — Говорят, Шурик специализировался на пирамидах. Знаешь, что это такое, Володя?
Владимир покачал головой.
— Порою меня изумляет, как мало ты вообще о чем-либо знаешь. Пирамиды еще называют схемами Понци, в честь некого Карло Понци. В двадцатых годах этот самый Понци, иммигрантишка из Пармы, явился на здешние тучные земли с парочкой блестящих идей. Он организовал чудесный инвестиционный клуб — набрал денег у жадных идиотов, обещая им гигантскую прибыль, некоторое время выплачивал им бабки, обкрадывая следующую смену идиотов, а потом всех поимел. Можешь себе представить?
Владимир очень даже мог. Пирамида! Из ничего возникает нечто. Похоже, классная идея. Он слегка разволновался при мысли, что у его родственников столь прибыльный бизнес. Уж не водят ли они знакомство с мистером Мелашвили и его бороздящими океаны грузинами?
— Шурик наверняка возьмет хороших адвокатов. Настоящих, американских. Но твоя мать боится, что кое-какие из его файлов выведут на меня, но это же совершенная научная фантастика, если подумать. На самом деле, чтобы засадить меня в тюрьму, потребуется слишком большая следственная работа и целая флотилия пациентов, выступивших с самообвинениями. — Отец рассмеялся, а потом отчаянно закашлялся — маленькая косточка прошмыгнула слишком глубоко в горло.
Владимир притворялся, будто поглощен исключительно возней с костлявой рыбой. Никогда прежде отец не беседовал с ним столь откровенно о своих делах, хотя в неведении Владимира не держали. Да и мать постоянно похвалялась тем, как она, имея за плечами лишь никчемное образование воспитательницы советского детского сада, поднялась до невероятных корпоративных высот совершенно законным путем, в то время как несчастному дураку отцу приходится изо дня в день обманывать парадоксальную американскую систему здравоохранения.
— Но что касается тебя, сынок, вот мой совет: делай то, что сам хочешь. Это мое последнее слово. Посмотри на меня. Медицина меня никогда не увлекала, спасение и продление жизни пациентов тоже, и не потому что я такой черствый. Просто мне нравятся другие вещи: рыбалка, садоводство, опера. Единственно, когда медицина меня захватывала, так это в тех товарняках в компании с молодыми девушками. Но твоя бабушка сказала: иди в доктора, ты умный, у тебя получится. Что ж, по крайней мере, в Америке профессия оказалась прибыльной, если практиковать с умом. — Он широко взмахнул рукой, давая понять, что имеет в виду: семейную крепость с маленькой вывеской «Доктор Гиршкин» под квазистаринным фонарем, покачивавшимся на ветру.
Опустошив кружку, отец снова налил себе.
— Да уж, поступай со своей жизнью так, как ты сам хочешь. Кстати, а чего ты хочешь?
— Не знаю, — ответил Владимир. — Может быть, преподавать?
Преподавать? Откуда он это взял?
— Учитель? Странный выбор, — заметил отец. — В учителях здесь ходят очень средние личности. А что, если тебя пошлют в школу в Гарлеме? Или в Бронксе? В Бруклине? В Квинсе? Тамошние детишки — настоящие зверьки, они разорвут тебя на части. Я вот подумал, ты в компьютерах-то разбираешься?.. Но нет, послушай, сейчас я скажу, чем тебе заняться. Но сначала давай выпьем за твои прекрасные, но непрактичные педагогические мечты.
— И за бабушкино здоровье, — добавил Владимир.
— Да, за эту сумасшедшую старуху. — Доктор Гиршкин залпом опрокинул содержимое кружки и отжал с усов капли ставшей привычной за много лет жидкости. — Знаешь, Владимир, я живу только ради тебя и твоей бабушки, ну, насколько человек в принципе может жить ради других. Как это говорится? Человек — не остров. Твоя мать… уэлл, насколько я могу себе представить, она останется со мной до конца моих дней. Мы с ней вроде тех неудачных корпоративных слияний, которые здесь практикуют последние десять лет, или как Югославия. Но если бы меня спросили, за кого я предпочту умереть… скажем, угонят самолет и террористы заявят, что один из нас должен быть убит, вот тогда я умру за тебя или за бабушку, не раздумывая.
Владимир пошевелил пальцами в тесных детских шлепанцах (их неподвластный времени кротовий мех подмешивал к запаху ног острый звериный аромат), родители хранили эти тапочки и заставляли надевать, когда сын приезжал к ним.
— Зачем тебе умирать за бабушку? — удивился Владимир. — Она же старше.
— Хороший вопрос. — Доктор Гиршкин покусывал дряблую подушечку большого пальца, сосредотачиваясь для ответа. Владимир сообразил, что отец не раз размышлял над сценарием с угоном самолета. — Видишь ли, жизнь мне теперь не особенно дорога. Не хочу прикидываться совсем несчастным, но уверен: многие мужчины моего возраста чувствуют то же самое. Единственная причина, по которой я бы не отдал свою жизнь за бабушку, — это желание оставаться твоим отцом, но сдается мне, что как отец я тебе теперь не очень-то и нужен. Твоя жизнь протекает так далеко от нашего дома, ради обустройства которого мы с матерью трудились как проклятые, что иногда… словом, иногда я спрашиваю себя: и зачем все это?
Владимир подумал о своей новой жизни с Руокко. О том, как далеко он продвинулся. Действительно, зачем они столько вкалывали?
— Ладно, надеюсь, наш самолет никогда не угонят, — сказал он, отодвигая тарелку с фрагментами рыбьего скелета и вытирая сухой лоб салфеткой.
— Я тоже надеюсь, — подхватил отец, но не убедил сына в своей искренности.
Если не в профессиональной и не в семейной жизни, то хотя бы в смерти от руки подлых угонщиков с закрученными вверх усами, доктору Гиршкину перепадет кус доблести, и к тому же на глазах у всего мира.