Чтение онлайн

Когда мне случалось встречать на пути чужое племя, я обыкновенно просил, чтобы меня проводили к вождю, и показывал ему свою палочку. При виде ее вождь обыкновенно сразу становился особенно дружелюбным и всегда предлагал нам всякую пищу и питье. А перед моим уходом он обыкновенно делал на моей палочке какие-то новые знаки и затем возвращал ее мне; иногда же он давал мне провожатых до следующего племени или сам провожал меня.

Сначала местность, по которой мы проходили, была холмиста и Богата лесами; деревья в этих лесах были замечательно роскошны, достигая иногда 150 и даже 200 футов высоты. Главная пища наша состояла из кореньев, крыс, змей, кенгуру и двуутробок. Но по мере того как мы подвигались все дальше к востоку, характер местности все более изменялся, так что часто Ямба не могла находить кореньев, необходимых для пищи; впрочем, невозможно было и ожидать, чтобы она была знакома с флорой и фауной каждой местности обширного материка Австралии.

Иногда она становилась просто в тупик, как и какую пищу раздобыть для нас; в таких случаях мы оставались по нескольку дней в ближайшим лагере туземцев, и тут женщины указывали ей лучшие способы отыскания и приготовления кореньев, употребительных в той местности. Но мы часто не понимали языка новых племен; в таких случаях, когда произносимые слова не были похожи на те, которые употреблялись в стране Ямбы, мы прибегали к странному языку знаков, который был, по-видимому, общий для всех австралийских чернокожих. Ямба несла с собой корзину, сделанную из коры и висевшую у нее через плечо; в этой корзине были различные необходимые вещи, между прочим костяные иголки, точильные камни и т. п. День за днем мы без устали шли вперед, держась все время восточного направления; днем мы определяли направление по положению солнца, а ночью по расположению муравейников, которые строились всегда отверстием на восток.

Наконец, постепенно, холмистая местность осталась позади, — и мы вступили в громадную пустыню, покрытую красным песком, который подымался от наших шагов такой густой пылью, что мы почти задыхались. Каждый источник, который встречался там, был все беднее и беднее водой; пища также становилась все более скудной, пока, наконец, мы не были вынуждены существовать исключительно только немногими кореньями да некоторыми заблудившимися крысами. Но мы двигались все дальше и дальше по этой ужасной местности, покрытой только колючками, которые, бесспорно, были самым худшим злом, которое мы встречали до сих пор; они на каждом шагу страшно царапали нашу кожу. Наконец, местность сделалась совершенно безводной; Ямба была в отчаянии, что не может более снабжать меня всем нужным. К счастью, по ночам падала сильная роса, и на листьях травы, особенно на стальном лезвии моего топора, накоплялось довольно значительное количество влаги, так что к утру я чувствовал себя несколько освеженным. С какой жадностью собирал я драгоценные капли со своего американского топора! Но, странно, Ямба, казалось, совершенно не страдала от недостатка воды; впрочем, ничто в этой удивительной женщине не могло поразить меня. Уже десять дней находились мы в этой ужасной, покрытой колючками пустыне; из них последние восемь дней обходились совершенно без воды, неустанно шагая по бесконечной дороге, поросшей колючей травой и красноватого цвета песчаными холмами, которые переносились с места на место. Мы все еще шли прямо на восток; но, вследствие недостатка воды, Ямба советовала уклониться немного к северу.

К этому времени сильная жажда начала доводить меня почти до безумия, и я был, кажется, беспомощен, как ребенок, в руках Ямбы. Она знала, что мне необходима была вода, и чуть не сходила с ума от горя, что не может достать ее.

О себе она никогда не думала. Она придумывала массу средств, чтобы хоть немного облегчить мои страдания; когда я громко стонал, мучаясь жаждой, она давала мне жевать какую-то траву; и хотя трава сама по себе не была сочна, но вызывала обильное выделение слюны и таким образом облегчала меня.

Чем дальше, тем дело становилось все хуже; я страдал все более и более. Всю ночь, час за часом, просиживала эта преданная женщина надо мною, смачивая мои губы росой, которую собирала с травы и с острого, блестящего лезвия моего топора.

На пятнадцатый день мучения мои достигли высшей степени, и в те немногие минуты, когда я приходил в сознание, чувствовал, что наступает мой конец. Я не только не в силах был идти или стоять, но не мог даже говорить или глотать. Горло мое, казалось, совершенно сжалось, и когда я открывал глаза, то все вокруг меня, казалось, кружилось со страшной быстротой. Сердце мое сильно билось, а голова болела почти до сумасшествия. Глаза мои налились кровью и, как впоследствии уверяла меня Ямба, вышли из орбит самым ужасным образом; мною овладело страстное желание убить своего верного Бруно и выпить его кровь. Мой бедный Бруно! Когда я пишу эти постыдные строки, мне кажется, будто я вижу его, как он лежит подле меня в этой необозримой, дикой пустыне, высунув свой пересохший язык и устремив на меня жалобный взгляд с выражением немой мольбы о помощи, что еще более усиливало мои мучения. Я становился постепенно все слабее и слабее и, наконец, чувствуя, что конец уже близок, приполз к дереву и приготовился встретить смерть, о которой уже сам молил Бога. Если бы Ямба покинула меня в это время, эти строки никогда не были бы написаны. Трудно поверить, но Ямба замечательно легко переносила жажду и была по-прежнему сильна и деятельна; во время моих ужасных припадков она гонялась за какой-нибудь крысой или ящерицей и, поймав ее, давала мне пить ее горячую кровь. Она пробовала растирать в мелкие кусочки мясо игуаны и клала его мне в рот; но я, к величайшему ее горю, не в состоянии был глотать его. Должно быть она заметила наконец, что я понемногу угасаю, потому что вдруг наклонилась и прошептала мне на ухо, что оставит меня на несколько времени и пойдет искать воды. Точно во сне вспоминаю я, как она объясняла мне, что видела несколько пролетевших мимо птиц и что если пойдет по тому направлению, куда они полетели, то почти уверена, что, рано или поздно, найдет воду.

Я не мог уж говорить, не мог отвечать ей, но чувствовал, что теперь было слишком поздно и, так как мне не хотелось, чтобы она покинула меня, то, помню, я протянул ей своими слабыми руками топор и знаками просил ее, чтобы она разрубила мне им голову и положила бы таким образом конец моим, не поддающимся описанию, мучениям. Но она печально взглянула на меня и решительно отказалась. Впрочем, она взяла топор и, сделав им несколько заметок на дереве, отбросила его на некоторое расстояние в сторону, затем приподняла меня, посадила, облокотив о ствол дерева и, оставив бедного, страдающего Бруно со мной, быстро удалилась крупными шагами.

Это было уже поздно после полудня; я лежал под деревом; час проходил за часом; временами я был в полном бреду, временами в полубессознательном состоянии; в эти минуты мне казалось, что Ямба подле меня, что она подносит мне раковину, наполненную драгоценной влагой; я с усилием приподнимался и тут — увы! — видел, что Ямбы все еще нет. Между тем наступила ночь, пала сильная роса, и, когда она покрыла место, на котором я лежал, я почувствовал себя немного лучше и уснул тяжелым сном. Через несколько часов меня разбудил тот же чистый, звонкий голос, который так ободрил меня уже раз в достопамятную ночь на песчаном островке. Среди торжественной, глубокой тишины ночи этот голос опять совершенно ясно произнес на французском языке: «Сруби дерево! Сруби дерево!»

Я был в полном сознании, значительно освежившись сном; но голос этот страшно смутил меня. Сначала я подумал, что, быть может, это голос Ямбы; но вспомнил, что она не знала ни одного слова по-французски. Я оглянулся вокруг, но ничего не было видно. Таинственный голос еще звучал в моих ушах; но я был слишком слаб, чтобы пытаться самому срубить дерево и потому продолжал лежать в состоянии полудремоты, пока не услышал знакомый голос Ямбы, приближавшейся к месту, где я лежал. Лицо ее выражало беспокойство, тоску, но вместе с тем и радость. В дрожавших руках своих она держала большой лист, в котором было около двух или трех унций воды. Можете себе представить, с какой жадностью я выпил ее. После этого мой бред совершенно прошел, и так как я был слишком еще слаб, чтобы говорить, то я знаками дал ей понять, чтобы она срубила дерево, как велел мне таинственный голос. Не сказав ни одного слова, Ямба подняла топор, отброшенный ею раньше в сторону, и с силой начала рубить дерево. Когда она прорубила в нем дыру дюйма в три или в четыре глубиной, то — можете себе представить мое изумление, — из нее полилась струя чистой, холодной воды; Ямба быстро подставила мою голову под эту струю. Это прекрасно освежило меня, так что через некоторое время я в состоянии был хотя и слабо, но совершенно разумно говорить, к неописанной радости моей верной подруги. Но так как я все еще был очень слаб, то вскоре опять заснул, — на этот раз уже здоровым сном. В течение всей этой ужасной ночи, когда Ямба отправилась на поиски воды, Бруно не отходил от меня; он все время пристально смотрел мне в глаза и иногда с состраданием лизал мое тело своим пересохшим языком.

Пока я спал, Ямба, захватив с собою собаку, отправилась на поиски пищи. Вскоре ей удалось поймать двуутробку, которую она и принялась немедленно жарить над разведенным невдалеке костром; ко времени моего пробуждения возбуждающее аппетит жаркое было уже готово. Сон настолько подкрепил меня, что я в состоянии был съесть небольшой кусочек мяса; в воде же у нас теперь не было недостатка: чудесное дерево доставляло ее в изобилии. Впоследствии я узнал, что это дерево, спасшее мне жизнь, называлось по форме своего ствола «бутылочным». Оно было хорошо известно во многих местностях Австралии, но в стране Ямбы не росло, почему она и не могла знать, что в стволе его всегда хранится запас воды. Вообще же можно было смело полагаться на инстинкт, руководивший этой женщиной в поисках воды и пищи; даже после многих лет, проведенных в ее обществе, я часто по-прежнему поражался ее удивительным умением распознавать малейшие признаки присутствия какой-нибудь дичи. Так, например, взглянув как-то случайно на дерево, она заметила на коре его тонкие царапинки, настолько незначительные, что я не мог разглядеть их даже после того, как она подвела меня к нему; у нее тотчас мелькнула в голове догадка, что это были следы какого-нибудь зверька. С быстротой и ловкостью обезьяны вскарабкалась она на дерево и, действительно, через несколько минут спустилась с него с порядочной двуутробкой, которую мы и не замедлили зажарить.

Однако возвращаюсь к своим приключениям.

Когда я несколько оправился от болезни, Ямба сказала мне, что в предыдущую ночь она нашла в нескольких милях от места, где мы находились, большую впадину, наполненную водой; что местность там имеет несколько иной характер и что поэтому мы должны перебраться туда, как только я окрепну настолько, что в силах буду совершить этот переход. К счастью, на это не потребовалось много времени; мы вскоре достигли этой впадины и решили провести здесь несколько дней, чтобы хорошенько отдохнуть, прежде чем пуститься в дальнейший путь. Надо, впрочем, сознаться, что вода, которую мы здесь нашли, не была особенно привлекательна на вид: густая, грязно-зеленого цвета; но тем не менее за время нашего пребывания там мы выпили ее всю; ни одной капли ее не осталось к тому времени, как мы двинулись дальше. Ямба и в этом случае просто поразила меня своей находчивостью: вдоль края впадины, содержавшей в себе воду, она прорыла другую яму, на расстоянии нескольких дюймов от нее, так что обе ямы разделялись только узкой полоской земли; затем проткнула палку сквозь эту водораздельную полоску. Когда нам хотелось пить, мы вынимали палку, и сквозь отверстие просачивалась струйка сравнительно чистой воды.

Вообще, как я уже не раз говорил, моя подруга отличалась замечательной способностью находить воду там, где ни одно человеческое существо и не заподозрило бы ее следов. Случалось, например, во время нашего путешествия, когда мы изнемогали от жажды и нельзя было даже надеяться найти где-нибудь поблизости хоть каплю влаги, она вдруг обращала мое внимание на небольшой бугорок глины. Я не находил в нем ничего утешительного, а она уверяла, что подобные бугорки делаются лягушками, значит, в этом месте должна быть вода; тотчас же она втыкала в это место камышинку дюймов в 18 длиной и предлагала мне верхний конец ее, чтобы через него всасывать воду. И действительно, всегда в таких случаях мне удавалось добыть более или менее значительное количество прекрасной холодной воды.