Чтение онлайн

Но, отказываясь от настойчивых предложений новоприобретенных друзей погостить у них, я не мог отказаться, не оскорбляя их, от присутствия на празднествах, которыми должны были сопровождаться погребение старого вождя и выбор нового. Против обычая, тело убитого не было съедено, вероятно, потому, что покойный выказал себя трусом, — его решили похоронить; но пред похоронами его сначала поджарили в сидячем положении на огромном костре, а затем, когда оно уже достаточно обуглилось, завернули в древесную кору и положили на помост, устроенный в раздвоенном, наподобие вилы, дереве, которое находилось за околицей стана.

Исполнив этот обряд, дикари принялись за свой неизменный «корроборей», тянувшийся, на этот раз, с перерывами, в продолжение целых двух недель. Насилу я вырвался от них.

Наконец все было готово, и мы вчетвером, — я, моя верная Ямба и две обезумевшие от радости девушки, — тронулись в путь в сопровождении эскорта воинов.

Но едва мы выбрались в пустыню, лежавшую за кочевьем дикарей, как девушки стали жаловаться на боль в ногах: бедняжки едва ступали босыми ногами по раскаленной почве. Желая помочь горю, я с помощью все той же Ямбы сплел из травы носилки и дал было нести девушек своим провожатым. Но воины, не привыкшие носить никаких тяжестей, кроме оружия, оказались решительно неспособными для этой работы. Волей-неволей нам пришлось с Ямбой возложить этот труд на себя и по очереди тащить то одну, то другую барышню.

К довершению бедствия, сопровождавшие нас воины скоро вернулись обратно, — и мы с Ямбой остались одни вместе со слабыми, непривыкшими к путешествию по австралийским пустыням, девушками. К счастью, нам не было надобности спешить; мы могли двигаться вперед не торопясь, делая коротенькие переходы, с частыми, продолжительными остановками, во время которых сооружали травяные шалаши для защиты наших изнеженных барышень от ночного холода и страхов. Зато в пище мы не встречали недостатка, находя ее везде в изобилии, а попадавшиеся нам по пути туземные племена относились к нам очень радушно.

Наконец, мы достигли большой реки, которая протекала в направлении северо-северо-восток к Кэмбриджскому заливу и, если не ошибаюсь, обозначена на карте Австралии под названием Орд-Ривер. Придя к этой реке, мы построили большую туземную лодку (катамаран), благодаря которой могли продолжать свое путешествие с большим удобством, проводя все ночи на берегу.

Оставив за собой горный хребет Короля Леопольда, мы поплыли среди цветущей равнины, поросшей высокими, благоухающими травами и хотя не густым, но прекрасным лесом. Встречавшиеся нам по дороге дикие гранитные скалы изобиловали наносным оловом и другими горными породами.

Перемена способа передвижения благотворно отразилась и на барышнях: они стали уже поправляться, к ним понемногу возвращались силы, а вместе и веселое расположение духа. Досаждали им только одежды, которые, ссохнувшись от жары, причиняли большое неудобство. Но мы помогли этому горю, приготовив им новое одеяние из шкур убитых по дороге двуутробок.

Гораздо труднее было мне справиться с другим делом. Нужно заметить, что и сам я не знаю, но только эти девушки почему-то вообразили, что мое жилище — нечто более близкое к цивилизации, чем жилище дикарей, и что наше селение похоже на село или деревню с рядом маленьких домиков или хижин, обставленных не только необходимой мебелью, но имеющих даже камины, пианино и тому подобные принадлежности обихода цивилизованных людей. И так велика была их радость, их радужные мечты, их стремление поскорее увидеть все это, что у меня не хватило духа разуверять их. До поры до времени я не хотел нарушать их иллюзий, в награду за что имел удовольствие замечать, как они с каждым днем становились все более и более похожи на то, чем были на самом деле. Когда я увидел их в первый раз, при свете яркого костра, под жалким навесом, они показались мне почти старухами: так были тощи, изнурены, запуганы и почти одичавши; а теперь же, на нашем большом катамаране, незаметно скользившем вниз по течению прекрасной широкой реки Орд, они начинали выглядеть моложе и казались даже весьма красивыми, несмотря на свой далеко неприглядный наряд. Выражение безграничного ужаса, не покидавшее их раньше ни на минуту, теперь совершенно исчезло; они смеялись и болтали, щебеча точно птички, только что выпущенные на волю. Очевидно, они чувствовали себя вполне спокойными и свободными. Бруно моего они полюбили с самого начала; он с своей стороны также быстро привязался к ним, доказывая весьма наглядно свою любовь заботами об их материальном благополучии: он отправлялся самостоятельно на охоту и приносил к их ногам трофеи своих побед, в большинстве случаев, молодых уточек. Иногда же он прямо, по собственному желанию, проделывал перед ними весь свой репертуар фокусов. А когда девушки возвращались к нашей кочевке после небольшой прогулки по лесу с ногами, окровавленными и исколотыми колючками, и со вздохом садились к костру, где мы с Ямбой ожидали их, занятые стряпней, Бруно подбегал к ним и принимался лизать их раны и царапины, всячески выражая при этом свое сочувствие и любовь…

Между тем наше плавание по реке продолжалось. Во время его мы занимались, порою для выгоды, порою просто для развлечения, ловлей рыбы, буквально кишевшей в самой реке и ее притоках, особенно красноперок…

В продолжение нашего плавания вниз по реке нам иногда приходилось стоять на месте по нескольку суток; случалось это вследствие того, что река иногда вдруг как будто изменяла течение и неслась прямо на нас, преграждая нам путь.

Но, не имея надобности спешить, мы выжидали некоторое время и продолжали путь при благоприятных для нас условиях. Иногда, желая развлечь своих прелестных спутниц, я пел для них свои родные песенки. А порою, видя, как они задумываются над чем-то, вероятно, предаваясь тягостным воспоминаниям о пережитых ими ужасах, принимался рассказывать им свою собственную повесть. Мой рассказ до того трогал их, что они плакали навзрыд. А иногда они в свою очередь пели мне свои излюбленные гимны и молитвы…

Так незаметно мы добрались и до селения дружественного племени у берегов Кэмбриджского залива. Мои чернокожие друзья встретили нас так сердечно, что их теплый прием отчасти примирил молодых девушек с тем горьким разочарованием, какое они испытали, видя и здесь полнейшее отсутствие всяких признаков цивилизации.

Мой народ, как я называл родное племя своей доброй Ямбы, был до крайности обрадован, видя, что я возвращаюсь к ним в сопровождении двух белых женщин. По их понятиям это, конечно, были мои жены. «Теперь, — говорили они между собою, — великий белый вождь не покинет нас и навсегда останется жить с нами!» Так как в это время не было ни с кем из соседей войны, то все племя принялось устраивать роскошное празднество по случаю моего возвращения. К моим белым спутницам они также отнеслись ласково, хотя, как женщин, и не удостоили, конечно, особенными знаками внимания.

Тотчас по прибытии я узнал, что моя хижинка, или, вернее, шалаш сгорел во время моего отсутствия; впрочем, пожары здесь далеко не редкое явление и вообще не возбуждают ни страха, ни особого огорчения. Вследствие этого молодым девушкам пришлось временно поместиться под травяным навесом в ожидании, когда для них будет построена большая, просторная, бревенчатая хижина. Ввиду того, что бревна, в качестве строительного материала, в этих местах нечто невиданное и совершенно излишнее, требуется небольшое пояснение, почему я затеял сделать для себя такое небывалое отступление от общего правила. Дело в том, что молодые девушки никак не могли преодолеть своего страха пред туземцами: даже моих чернокожих друзей они боялись до того, что постоянно трепетали по ночам, опасаясь ночных нападений. Чтобы их новое жилище было вполне безопасным в этом отношении, я и решил построить надежный домик. Кроме бревен, на мою постройку пошло еще громадное количество древесной коры, а крыша была крыта длинными сухими травами, заменявшими солому. Когда жилище наше было готово, оно заключало в себе три светлых и просторных комнаты; одна из них предназначалась девушкам, в качестве спальной, другая — мне с Ямбой, а третья должна была быть общей, «жилой комнатой», хотя, собственно говоря, мы чаще жили на открытом воздухе. Кроме того, я устроил еще при доме веранду перед входом, где мы часто просиживали целые вечера, пели и болтали, вспоминая далеких отсутствующих друзей или же рассуждая о нашем настоящем и будущем.

Чтобы быть правдивым, я не утаю, что в тот день, когда девушки вошли в мой новый дом, лица их заметно вытянулись и на них выразилось горькое разочарование; да и мы все трое проплакали большую часть первой ночи на нашем новоселье. Впоследствии, как они мне говорили, они очень сожалели о том, что дали волю своим чувствам и тем самым огорчили меня. Впрочем, обе девушки весьма скоро примирились со своим положением и решили, по крайней мере, устроиться в своем новом жилище как можно лучше, пока какой-нибудь благоприятный случай не даст всем нам возможности вернуться в общество цивилизованных людей.

Однако и в этом, безусловно, надежном и безопасном жилище всякого рода страхи не покидали девушек; они ужасно боялись оставаться одни. Когда-то им привелось слышать, что туземцы крадут себе жен, и они боялись, чтобы не случилось чего-нибудь такого и с ними. Часто, проснувшись ночью, они принимались кричать душераздирающим голосом или же плакали навзрыд.

Желая сделать все зависящее от меня, чтобы скрасить жизнь своих прелестных приятельниц, я не поленился однажды съездить на один из небольших островков, где по пути с песчаной мели на материк запрятал небольшое количество пшеницы под кучей кокосовой коры. Я отыскал эту пшеницу, привез ее к себе домой, на берега Королевского залива, где и посеял для молодых барышень. Они до того обрадовались этому хлебному растению, что съедали его еще зеленым на корню, запивая особого рода растительным молоком, добываемым из одной пальмы.

Свыкшись, наконец, со своим новым положением, они стали живо интересоваться своим домашним обиходом и по целым часам наблюдали за мной, когда я, из желания порадовать их, принимался мастерить простые грубые стулья, столы и другие необходимые предметы комнатной обстановки.

Между тем Ямба исполняла роль кухарки и прислуги, готовя, прибирая и убирая все в доме, ухаживая за барышнями и поспевая одна повсюду. Но вскоре я стал замечать, что вся эта работа становится непосильной для нее. Не следует забывать, что ведь ей приходилось не только стряпать, но еще самой добывать необходимые к столу коренья. А это труд немалый и нелегкий. Барышни, которых мои чернокожие, конечно, считали моими женами (и это было самой надежной охраной для них), не имели понятия о добывании кореньев, а потому не пробовали даже сопровождать Ямбу в ее ежедневных походах за кореньями. И вот я очутился в довольно затруднительном положении: если бы я вздумал пригласить других чернокожих женщин в помощь Ямбе, то и их немедленно признали бы за моих жен; однако в конце концов я должен был убедиться, что мне не остается ничего более, как приобрести еще пятерых помощниц, которые, понятно, очень облегчили труд моей жены.