Чтение онлайн

– Английский проспект, – опередил вопрос Набокова Соснин; пушинки щекотали ноздри, глаза.

– Nein, Maklina, – поправил Манн, доказательно развернул предусмотрительно вложенную в «Бедекер» современную схему улиц с транспортными маршрутами.

Куда, куда же мы едем? – Соснин не мог избавиться от тягучей и влекущей муки зависимости; перед глазами с повторной назойливостью замельтешили чёрные точки.

И тотчас же Набокову вздумалось размять ноги.

– Здесь, кажется, – повёл плечами, – свивались тайные гнёздышки Великими Князьями, чтобы тешиться с балеринами. И, насколько помню, в этот коломенский уголок издавна тянулась художественная богема, не здесь ли где-то обитал Блок?

Соснин до упора нажал на тормоз. – Неподалёку… – неожиданно для себя добавил, – здесь же, у своего дома, на Банном мосту, Блок последний раз встречался с Дельмас.

– По-моему, не Дельмас, по-моему, Дантес, – зашептал Манн.

Грум забежал спереди, расстегнул лимузин, оглушительно хлопнул дверцами.

Манн вздрогнул, потихоньку, с осторожностью, чтобы не задеть головой распластанный, из матового стекла, плафон, вылезая, спросил. – Почему все русские так громко бросают двери?

Набоков тем временем с необъяснимой уверенностью зашагал к графитно-тёмному, грудастому дому-нуворишу, по одну сторону от тусклой витринки значилось «кофе-чай», по другую – «вино-пиво-воды-соки».

Часы над входом показывали пять с четвертью.

Пропуская гостей, Соснин не удержал дверь.

…наша первая встреча, яркая, тайная… С невозмутимостью завсегдатая Набоков шагнул в смешавшиеся с музыкой шумы общепита. Клацанье посуды, вой кофемолки. Соснин воодушевился: в прозрачном конусе оседали зёрна.

Вдоль кофейной машины важно прохаживалась в клубах пара златогривая львица прилавка. Но дверь выстрелила, львица одёрнула необъятную мохеровую кофту-беж с большими пуговицами из фальшивого перламутра, уставилась очами в густой тушевой обводке на невиданных посетителей; пялилась на фрак с пижамой и пигалица-посудомойка, покинувшая свой мокрый пост. Бессмертные важно уселись на круглых высоких стульчиках, ноги повисли.

– Замёрз, как студёной зимой в Сент-Морице! – потирал руки Манн, – мне глинтвейн погорячее, и, пожалуйста, распорядитесь разжечь камин.

– Камина с глинтвейном не бывает, – хрипло молвила львица.

– Будьте тогда любезны гренки под тёртым сыром и…

– Полоски с глазировкой, рогалики…

Из-за ворсистой спины рыкающей львицы высунулась худая рука с тряпкой, задевая грязные, не убранные с прилавка чашки, тряпка захлюпала в кофейных лужицах.

Вой смолк.

– И кофе нет, машина сломалась! – с хамоватым торжеством возвестила львица и подёргала для проформы никелированный рычажок; посудомойка прыснула, панически залепила короткопалой ладошкой рот, давясь, сиганула в струившуюся каморку.

– Почему такая духота, летом топят? Чтобы я повторно умер, на сей раз от жажды? – Набоков пожелал чёрносмородинового сока со льдом. Львица, вновь зашагавшая взад-вперёд, махнула дебелой рукою в кольцах. – Напитки там; от кофейной стойки отходила под прямым углом ещё одна стойка – барная.

– Я закажу, – кивнул Соснин, поставил сумку на пол и занял очередь. Манн между тем рассматривал пожухлый масляный лес: опушка с буреломом, медведи…

За барной стойкой возился стриженый под ёжик мордастый парень в белой нейлоновой рубашке с короткими, раздутыми на бицепсах, рукавами и лиловой кис-киской, казалось, пришпиленной к толстой борцовской шее; из-под мышек на рубашку выползали обильные пятна пота.

Завидев уморительно-странных гостей, бармен запустил кассетник навзрыд: не уходи, тебя я умоляю… слова любви…

Набоков раздражался; слез со стульчика, листал, не глядя, меню. Манн, поймав мотив, шевелил губами.

Очередь ползла медленно, Соснин скользил по пёстрому ансамблю анодированных жестянок на полках; забыв, что за рулём, выбирал пиво. Сбоку, в зеркальной, хитроумно подсвеченной горке, которую хилыми прядями оплетал аспарагус, заграничные бутылки со спиртными нектарами сверкали, будто выставка драгоценностей.

– Пива нет, – буркнул привычно бармен, проследил за взглядом Соснина и вполне приветливо пояснил. – Пустые, для украшения.

– Чинзано?

Бармен сочувственно мотнул головой.

Смородинового сока не было тоже.

Набоков довольствовался яблоком, Соснин – бурым коктейлем с белой виниловой соломинкой; бармен даже отвлёкся от смешения алкогольных ингридиентов, поднял на Соснина разбавленные глаза и, встретив потухший взор, сжалился, добавил в высокий стакан две вишенки из компота. А Манну подали блюдце с рогаликом, налили жиденький чай; нобелевец, однако, не пил, громко полоскал горло за реечной перегородкой у раковины для мытья рук, словно вокалист или оратор перед выступлением.

Снова влезли на высокие стульчики.

Набокову протянули нож.

Манну подлили чаю.

– Я не расспросил, ничего не узнал о вас, – залепетал Соснин.

– Не горюйте, я сам о себе, сколько ни пишу, мало что знаю, – утешил Набоков.

– Я, разумеется, в курсе вашей неприязни к психоанализу, ко всякого рода аналитическим вторжениям в интимный мир творчества, однако, – всё напористей лепетал Соснин, – однако относительно тайн двух главных ваших романов, русского и английского, у моего пытливого друга-филолога, между прочим, сына другого филолога, великого теоретика формализма, замученного в застенках…

Набоков занялся яблоком.

– … так вот, у моего друга-филолога, который давно мечтал об этой встрече, давно ждал её, относительно перекрёстных шифров ваших главных романов есть довольно-таки специфические вопросы…

– Только в письменном виде…

Глотнув на пробу убойно-крепкую горечь, Соснин услышал стук: щуплый, с испитым лицом мастеровой в застиранном синем комбинезоне, забравшись на лестницу-стремянку, обрамлял проём в соседнюю – три ступеньки вниз – зальцу; приколачивал – тук-тук, тук-тук – плотную тёмно-коричневую портьеру с фистончиками.

– Что тут готовится?

– Встреча с читателями, – львица выпятила могучий мохнатый бюст.

Глаза Манна вспыхнули; тронул галстук-бабочку, с готовностью приосанился.

У Набокова брезгливо дрогнули губы. – Сюда, надеюсь, не набегут газетчики?

– Надеюсь, мой сильный гибкий немецкий будет понятен!

– При вашем-то искусстве топить предмет в рассуждениях о нём…

– Но позвольте…

– Конечно, конечно, не поймут, так порекомендуете прочесть второй раз…

Тук-тук, тук-тук-тук…