Чтение онлайн

Продолжая неустанно свои исследования, друзья смогли проверить гипотезу, выдвинутую Буашем четырьмя годами раньше, относительно сообщения между Ориноко и Амазонкой. Они отправились по Риу-Негру, притоку Амазонки, проследовали по ней на сотню лье и обнаружили на левой стороне приток, направляющийся на север, поднялись по его течению и после долгого и утомительного плавания вошли непосредственно в Ориноко. Этим природным каналом была река Касикьяре, которая действительно соединяла две огромные американские реки, вытекая из Ориноко в трехстах километрах от ее истока и впадая в Риу-Негру, приток Амазонки.

Это плавание длилось семьдесят пять дней в индейской пироге как по Ориноко, так и по Риу-Негру и Касикьяре. Оттуда друзья направились к побережью, но не смогли идти дальше из-за английской блокады, прервавшей всякую связь с морем. Они были вынуждены ждать два месяца с августа по октябрь и отправились в Гавану, куда прибыли в конце года. Здесь ученые надеялись присоединиться к экспедиции капитана Бодена, чтобы вместе с ней обогнуть мыс Горн, пересечь Тихий океан и достичь Австрало-Азиатского архипелага. Поняв, что этот проект никоим образом нельзя осуществить, друзья решили вернуться в Южную Америку и в Картахене сели на корабль.

Гумбольдт хотел дополнить как можно более подробным орографическим [590] исследованием результаты своей предыдущей кампании, носившей главным образом гидрографический характер. Верный Бонплан продолжил бы свои ботанические исследования и, как всегда, оказал бы начальнику экспедиции ценную помощь своей увлеченностью, гуманной философией и крепкой дружбой. Из Картахены в Боготу друзья решили отправиться по реке Магдалене. Они любовались по пути одним из самых красивых, после Ниагарского, водопадом Текуандана, от которого поднималась колонна водяной пыли, видная из Боготы.

Ученые посетили горную цепь Киндио [591] , вулкан Попаян [592] , Парамо [593] д’Альмагер, плато Лос-Портос и 6 января 1802 года прибыли в Кито.

Здесь они в два приема взобрались на вершины Пичинчи, возобновили свои опыты по определению состава воздуха, электрическим, магнитным и физиологическим явлениям, поднялись на малоизученные вершины вулкана Котопахи [594] и пять месяцев провели в Кито, оттуда отправлялись в разные стороны на поиски исторических документов, собираемых со страстью истинных исследователей.

Следующим местом их паломничества стала Лима, откуда путешественники морем приплыли в конце декабря 1802 года в Гуаякиль, добрались до Акапулько и, пройдя через Таско и Куэрнаваку, прибыли в апреле в город Мехико. Ученые более года прожили в этой любопытной стране, которая тогда называлась еще Новой Испанией, а вскоре вернула свое исконное название — Мексика. Среди прочих они посетили рудники Морана [595] , единственный порог Реглы [596] , совершили восхождение на вулкан Хорульо [597] , один из интереснейших в Новом Свете, потом на Толуку [598] и Пероте [599] , отсюда проследовали до Халапы, потом до Веракруса, откуда морем отправились на Кубу. С Кубы они перебрались в США, потом вернулись во Францию 9 июля 1804 года. Это прекрасное путешествие, такое плодотворное по всевозможным результатам, и до того времени единственное в летописи науки, длилось без перерыва почти пять лет!

Гумбольдт привез материалы для своего бессмертного труда «Путешествие в экваториальные районы», гениальный памятник стиля и эрудиции, делающий честь не только его Родине, но и человечеству, поскольку этот ученый, величайший ум которого вмещал в себя невероятно разносторонние знания, был еще и хорошим поэтом. «Наука будет неполной, если она не сможет нравиться по форме и вызывать желание читать», — напишет он однажды, и никто лучше, чем он, не обладал этим ценным даром блестящего стилиста, такого редкого у ученых. Гумбольдт долгое время жил во Франции, хорошо знал и любил французское общество, наши обычаи и язык и оплакивал (редкое и ценное явление для неэмоциональных пруссаков) беды нашей страны. Он обладал великолепным чувством языка, к тому же прекрасно писал на французском, лукаво говоря по этому поводу: «Когда сущность вещей суха, я чувствую, что мои фразы становятся тевтонскими».

В 1829 году, хотя ему было уже шестьдесят лет, Гумбольдт без колебаний предпринял большое путешествие с целью исследования Центральной Азии, продлившееся не менее шести месяцев, во время которого он легко переносил все тяготы нелегкого пути.

Он вернулся в Берлин, где окончательно обосновался, и занялся публикацией великолепной научной энциклопедии «Космос», известной и признанной во всем мире.

Александр Гумбольдт умер в 1859 году, дожив до девяноста лет в славе и почестях, через год после своего друга Бонплана, в жизни которого было столько тяжелых и бурных событий.

А теперь в нескольких строках расскажем о жизни верного соратника знаменитого автора «Космоса».

Бонплана назначили управляющим замка «Мальмезон», его заботам были поручены сады и оранжереи императрицы Жозефины. Он жил как простой и добрый человек, страстно влюбленный в естественную историю, среди обожаемых им растений, любимый всеми и особенно уважаемый Наполеоном, ценившим его непреклонную честность, общеизвестное бескорыстие и страстную привязанность. После смерти той, которая была императрицей Жозефиной, доброй, нежной креолки, безжалостно пожертвованной интересам династии, после окончательного падения империи Бонплан, раненный в самое сердце невзгодами, обрушившимися на его благодетелей, захотел вернуться в Америку, хотя не испытывал нужды, и правительство режима Реставрации оставило ему пенсию, назначенную императором. В 1816 году в Гавре ученый сел на корабль, идущий в Буэнос-Айрес. В этом городе он прожил некоторое время, даже занял место профессора и преподавал естественную историю для многочисленных и усердных слушателей.

Но бедный ученый, забравшийся в такую даль в поисках спокойствия, не смог найти его. Против него, человека в высшей степени доброго и безобидного, начали затеваться мелкие дрязги, он предпочел ретироваться и подал в отставку, чтобы вернуться к милой его сердцу жизни ботаника, блуждающего среди красот американской флоры. Бонплан поднялся по Паране и поставил своей целью посетить провинцию Санта-Фе, Гран-Чако, а также Боливию, когда безжалостная судьба привела его на территорию, оспариваемую Парагваем и Аргентинской конфедерацией [600] . Он, очевидно, чувствовал себя в безопасности, когда произошел инцидент, полностью разбивший его жизнь.

В это время Парагваем управлял Франсиа [601] , образец тирана, недоверчивое животное, автократ, недоступный для добрых чувств, для сантиментов; лишенный всякого интеллекта, он терроризировал маленькую республику и запер ее, как монастырь.

Франсиа видел в натуралисте шпиона на содержании у своих неприятелей, или, как он говорил, авантюриста, покушающегося на монополию Парагвая на траву-мате, или местный чай. 3 декабря 1821 года он приказал отряду из четырехсот человек ночью переправиться через Парану. Солдаты неожиданно напали на маленький мирный отряд ученого и яростно атаковали его. Некоторые слуги были убиты, другие ранены, а Бонплан получил удар саблей по голове, который едва не стоил ему жизни. Против всякого права и справедливости, поскольку земля, на которой он находился, была по меньшей мере спорной, Бонплан был уведен в кандалах в Санта-Марию, в полудикую местность в середине парагвайской территории. Несмотря на его протесты и просьбы, Франсиа упрямо отказывался увидеться с ним и продержал ученого у себя на виду около десяти лет на ограниченном пространстве, откуда тот не мог уйти под страхом смерти!

Без каких-либо средств Бонплан сумел своим трудом и терпеливой находчивостью поддерживать свое скудное существование и в конце концов даже сумел улучшить его, занимаясь врачеванием, приготовлением лекарств и давая людям, живущим по соседству под строгим надзором диктатора, агрономические советы.

Его доброта, милосердие, мягкость были неисчерпаемы, и имя ботаника осталось у бедняков Парагвая священным и почитаемым, как настоящего апостола. Незаконное лишение свободы Бонплана вызвало возмущенный протест в ученом мире, но напрасно император дон Педру [602] вступился за него, напрасно Шатобриан, тогда министр иностранных дел, просил предоставить узнику свободу, а один добросердечный француз месье Грандуар передал самому страшному Франсиа коллективную просьбу членов Французского Института [603] об освобождении Бонплана. Все эти инстанции добились только одного: его тюрьма стала еще более тесной, а заключение более тяжким.