Прикосновенье
Шрифт:
Бойцу ж ни холодно, ни жарко,
Его-то дело — сторона.
Вот разве что немного жалко
Бойцу, что замужем она.
ПРОЕЗДОМ
Меня ротный тогда с эшелона
Лишь на сорок минут отпустил.
Я бежал вдоль осеннего склона
По грязи, выбиваясь из сил.
Неужели возможное дело,
Что когда-то гуляли мы тут?
В голове неотступно сидело:
«Добегу за пятнадцать минут.
И — обратно! И там еще десять,
Чтоб в глаза посмотреть и обнять,
Чтоб шинель свою снять и повесить,
И надеть ее тут же опять…»
Вдруг душа моя ахнула тонко —
Я увидел: напротив окна
На веревке сушилась кофтенка, —
В ней со мною гуляла она.
Но едва я отбросил калитку,
Голос радости, дрогнув, замолк —
Походя на стальную улитку,
На дверях притаился замок.
И глазам своим бедным не веря,
Так он больно меня обижал,
Я подергал беспомощно двери
И вкруг дома пять раз обежал.
И опять — по тому же маршруту,
По грязи, выбиваясь из сил.
И явился минута в минуту,
Так, что ротный меня похвалил.
Мелкий дождик туманил округу,
Уплывал, уменьшаясь, вокзал.
Своему закадычному другу:
«Повидались», — я громко сказал.
Лег на нары зализывать рану,
Утешая себя: «Не беда!
Будет случай — заеду, застану…»
Больше там не бывал никогда.
БАЛЛАДА ОБ ОТПУСКЕ
Вытаскивал тайком, —
Что ж, дело молодое, —
Бидоны с молоком
Вечернего надоя,
Что часто, от тепла,
В колодец опускали.
А ночь уже текла
Из притемненной дали.
Горели под луной
Бидонов белых слитки.
Под крышкой ледяной
Вверху густели сливки.
Девчонок городских
Во тьме светились лица,
И он, жалея их,
Велел не торопиться.
Мерцали небеса,
Поистине бездонны.
Лишь через полчаса
Он опускал бидоны.
Все было оттого,
Что шла война на свете.
Дружков — ни одного,
Одни подружки эти.
Плыла луна в кольце,
Под ней плыла поляна.
Был отпуск при конце,
И подживала рана.
ТАРЕЛКИ
В военный год, средь снежной дали,
От станции за три версты,
Мать наливала — вмиг съедали.
Тарелки были вновь чисты.
Вставали — труженики тыла, —
Их обогреть и накормить
Ей нелегко в ту пору было, —
Легко посуду было мыть!
«Все мне было обещано…»
Все мне было обещано,
Лишь окончиться надо войне.
И любимая женщина
Стала изредка видеться мне.
Долго по свету рыская,
Лучше ты не найдешь все равно.
Смотрит близкая-близкая
И знакомая сердцу давно.
Утро брезжило раннее,
Над блиндажиком вился дымок.
Несмотря на старания,
Я лица ее вспомнить не мог.
Только помнил, что славная,
Улыбается, беды гоня.
Ну а самое главное —
Что без памяти любит меня.
«Где-то на юге горела степь…»
Где-то на юге горела степь,
Где-то грустили поля об озими.
Город неведомый Кингисепп
Все-таки сдан в сорок первом, к осени.
Целый вагон командирских жен, —
Ах, как тревожно на новом месте им! —
Был оглушающе поражен
Этим, понятным лишь им, известием.
Выскочил враг к роковой черте,
Вдоль рубежей и редутных запаней,
И в западне оказались те,