Прикосновение
Шрифт:
Август, 1998 год, около семи часов вечера. Солнце светит под углом, показывая, что скоро закатится за горизонт. Я еду по главной улице села Урджар. В центре, сбоку от светофора, вижу милицейскую машину ГАИ; молодой инспектор жезлом указывает мне съехать с дороги, я выполняю его требование… Инспектор устало снимает фуражку и вдруг подсаживается ко мне в машину:
– Сколько лет, сколько зим?! Санёк! Сослуживец мой, давно хотел остановить тебя, поговорить, вспомнить нашу армейскую службу, но никак не мог тебя «поймать» в одиночестве!
– О-о! Привет, Валера! Да, минуло немало времени, четыре года уже, но что же ты – если хотел поговорить, мигнул бы!
– Да-а, не хотел мешать: все стали такие занятые, куда-то торопятся…
Мы переглянулись, улыбаясь друг другу; не скрою, мне было приятно видеть своего сослуживца…
– Что поделаешь, Валера! Так уж устроено всё в этой жизни…
– Знаешь, я часто вспоминаю наши армейские будни… Тот побег на третий день службы, помнишь? Тогда ведь я тебя подбил на него, да, но страна была в разрухе, национализм, бежали все – кто из страны, кто из вооружённых сил, как мы тогда… Восемьсот километров от дома, помнишь? За первые сутки, как на марш-броске: без воды, без еды – шестьдесят кэмэ по степи, потом – на товарняке, на попутках, и, по-моему, в пятидесяти километрах от дома нас взяли те менты…
– Помню, Валера! Всё помню: их удары, их оскорбления, как «дезертиры!!» орали… Кому? Восемнадцатилетним пацанам, не принявшим ещё присяги, а с ними – как со взрослыми мужиками! Возвращение тоже помню. Это чувство передать невозможно, поймёт тот, кто это испытал, согласен?
– Санёк! Если бы ты тогда не согласился бежать, я не побежал бы тоже, я в то время сказал себе: «Побегу, если Саня побежит», ты отличался от других, внушал чувство доверия, я заметил тебя ещё с областного военкомата, когда мы там ночевали; запомнил ту драку, в которой ты участвовал, как ты с трёх ударов снёс твоего противника… Меня потрясла та картина, когда включили свет, а на полу – лужа крови, и он лежит, как кричали офицеры, как тебя увели…
– Да, было время, помню, я тогда очень разозлился, тот призывник разбудил меня среди ночи со словами: «Эй ты, лох, освободи кровать!». Я его послал, он в ответ налетел на меня, пришлось вспомнить, чему нас учили в секции бокса в студенческие годы… Хотя, из-за бокса мне пришлось мой вставной зуб вставлять ещё раз! После той ночи во мне что-то изменилось, не мог больше так бить, стало жалко…
Я ведь в армию уходил со смешанными чувствами, с боевым настроем и поддержкой националистических нравов, понимаешь? Но именно в армии всё переменилось, ведь те самые казахи – «чурки» – как мы их называли, не дали мне упасть, а поддержали, именно они не позволили сломать меня, мою душу, они стали для меня как братья… И от моих националистических убеждений осталась только обида на мой народ, из-за которого нас сослали в далёкий Казахстан, кстати, мы уже шесть лет ждём документы на выезд в Германию – это страшная волокита: они всё проверяют, устраивают всякие тесты, экзамены по языку, но как же мы можем «безупречно знать» наш родной язык, если были запреты, гонения на него. Во мне течёт немецкая кровь, и разве моя национальность может поменяться только от того, что я родился в Казахстане?
– Значит, уезжаешь в «фатерланд»?
– Да, Валер…
– М-м-да. А я часто видел твоих братьев, наблюдал за ними… Да, кстати, где твоя кобыла?
– Продали…
– Жалко. Такой ход, такая красавица!
– Да, ты прав, бывало, заходишь в конюшню, она копытом стучит, – приветствует, и смотрит такими понимающими глазами, потом положит голову на плечо, как будто обнимается…
Послышался стук в боковое стекло, я повернулся – наклонив голову и улыбаясь, у машины стоял высокий черноволосый парень, я приоткрыл окно:
– О, Серж! Такие люди – одни, пешком и без охраны, какими судьбами?
– Да машина сломалась, стоит на СТО. А я смотрю: Саня, ты – не ты? Ты долго ещё?
– Да сейчас заканчиваем, минут пять…
Я повернулся к Валере, Валера смотрел вопросительно на меня:
– Я не думал, что ты с ним знаком – твой друг?
– Да, можно сказать…
– А где твой кент, твой компаньон?
– В Алма-Ате.
– Ладно, давай, тебя ждут, Саня! Не буду задерживать, да и мне надо работать…
Мы крепко пожали руки, смотря друг другу в глаза:
– Валера! Хочу, напоследок, тебя спросить: проявишь ли ты снисхождение, если когда-нибудь поймаешь таких же солдат, какими были мы с тобой?
Он, не задумываясь, с улыбкой ответил:
– Конечно, брат!
Выйдя из машины, мы ещё раз поздоровались с Сержем, и обнялись по-братски:
– Что, Сань, проблемы?
– Да нет, это мой соратник, служили вместе.
– Ты служил в армии?.. А что так, почему не откупился?
– Тогда у меня денег не было, а родителям не хотел проблемы создавать – семья многодетная, знаешь, с копейки на копейку перебивались. В то переломное время повсюду веяло кризисом из-за сложившейся в стране неразберихи: что кому принадлежит и за что должен платить? Были приостановлены почти все предприятия – люди месяцами зарплату не получали….
Серикжан, смотря мне внимательно в глаза:
– Да, какое великое Государство – с площадью пол земного шара, развалили! Сколько человеческих судеб… Новорождённый Казахстан, после развала Союза, получил ведь разграбленное наследство. Нам ещё повезло, что мирно расстались, без войны.
– Слава Богу!
Серикжан кивнул головой в знак согласия:
– Как говорят у нас на востоке: «Не дай Бог жить в эпоху перемен!»…
На мгновение я ловлю взгляд своего собеседника, и замечаю в его глазах нескрываемую тоску. Интуиция подсказывает мне, что он грустит не по потерянной стране:
– Серж, а ты что здесь в таком настроении?…
Серикжан, с присущей ему открытостью:
– Настроение отвратное, думал, в кабаке поднимется, нет, безуспешно…
– О чём грустишь?
– Слышал, «смотрового» убрали – криминального авторитета Урджара?
– Да, но я его лично не знал…
– А он мне как брат был, «крышевал» меня, при возникновении трений с криминалом я обращался к нему – он всё мирно улаживал. Сегодня были похороны, вся братва собралась, из России много людей было, его многие знали, негде было яблоку упасть, знаешь же, у нас, мусульман, закон: все обиды, долги должны быть на кладбище сказаны, а после похорон – всё. Так вот, когда спрашивали, кто держит на него обиду, или кому он должен, говорите сразу: на этом мести отдано будет; а он мне должен был, я его выручал в своё время, он вернул мне часть, а другую не успел. И я промолчал…
– Серж, прими мои соболезнования, держись, я считаю, он ходил по лезвию ножа, это путь очень скользкий. Мне искренне жаль его.
– Согласен, таким путём лучше не ходить – Аллах не простит, надо жить, как можно честно и чисто…
– Это точно, Серж! За всё придётся когда-то ответить перед Богом, как бы мы Его не называли – Он един для всех живущих на этой планете, наш Создатель!
– Санёк! Ты меня удивляешь: говоришь, как верующий человек…
– С недавних пор я стал верующим человеком, ну, конечно, ещё не глубоко верующим… Два года тому назад убедил всю мою семью – креститься; мы крестились в лютеранской церкви.