Чтение онлайн

— Футбол — игра коллективная, — заметил я. — Должно быть, поэтому Бернарда туда и потянуло. Знаю, вас вовсе не радует его увлечение спортом, но на тренировке ваш сын преображается. И потом, это его самостоятельный выбор, сделанный без согласия родителей. Я действительно считаю Бернарда несчастным, но когда парень делает упражнения или гоняет за длинными передачами, он выглядит счастливее, чем поросенок, нашедший лужу.

— Том, я ни разу в жизни не видела футбольный матч, — призналась доктор Лоуэнстайн.

— Вы чертовски много потеряли, доктор.

— И в будущем не собираюсь смотреть.

— Не зарекайтесь. Держу пари, на следующий год вы с Гербертом специально поедете в Академию Филипса, чтобы побывать на игре с участием Бернарда.

— О, это будет до моего развода или после? — со стоном сказала она.

Я взял с полки сумочку Сьюзен и поставил ее на пол посередине кабинета. Затем я жестом велел доктору встать напротив меня, по другую сторону сумочки.

— Показываю, Лоуэнстайн.

Я принял трехопорную позицию и дотронулся до сумочки.

— Представьте, что это — мяч. Вы команда защитников. Я команда нападающих. Я пытаюсь удержать мяч и забросить в ворота, которые у вас за спиной. Ваша задача — мне помешать. Пока мяч у моей команды, ваша должна постоянно находиться по эту сторону от мяча. Моя команда — по другую сторону, пока у нее не отберут мяч.

— Том, это же невыносимо скучно, — заключила доктор Лоуэнстайн, но со смехом.

— Не перебивайте тренера, иначе вам придется побегать вокруг озера в Центральном парке. Так вот, то место на поле, где мяч, и есть линия розыгрыша. Теперь понятно?

Сьюзен отрицательно замотала головой.

— Доктор Лоуэнстайн, американка не имеет права не знать, что такое линия розыгрыша.

— Вероятно, ваша система тренировок немного проржавела, — усмехнулась она.

— Возможно, — согласился я. — Но кое-что всегда срабатывает. Сработает и на этот раз. Завтра увидите, какие глаза будут у Бернарда после большого сюрприза.

— Что вы задумали?

— Завтра вашему сыну предстоит то, что я называю «священной ночью». Я выдам форму мальчишкам, которые вошли в команду. Бернард доказал, что достоин играть в команде. Лоуэнстайн, хотите, принесу какую-нибудь популярную книжку об американском футболе?

— Не стоит.

Я встал. Доктор приблизилась ко мне и слегка коснулась моей руки.

— Офсайд, — произнес я и почувствовал, как во мне шевельнулось желание, словно зверь, который находился на грани вымирания и вдруг проснулся после долгой и тяжелой спячки.

Моя жизнь по-настоящему началась только тогда, когда я собрался с силами и простил отца за то, что он превратил мое взросление в затяжной марш кошмаров. Кража краже рознь, и если у вас украли детство, смириться с этим трудно. Скажу просто: когда я был ребенком, отец ужасал и разрушал меня. Тем не менее — для меня это так и останется загадкой — однажды я проникся неослабевающим сочувствием к отцу, ощутил, что люблю его давней, хоть и напряженной любовью. Отцовские кулаки являлись вместилищем силы и власти, однако его глаза были глазами моего отца, и что-то в них всегда было родным мне. Отношения в семье полны противоречий; отец не обладал врожденной склонностью разбираться в них. Он не знал, что такое отцовская нежность; добродетели заботливого отца так и не развились в нем. В нескончаемой войне, что почти не утихала в нашем доме, искренние попытки отца к примирению ошибочно принимались нами за краткие и фальшивые предлоги для временного прекращения огня. Отец не обладал утонченностью. Он минировал все гавани своей души, все подступы к своему сердцу. И только когда мир поставил отца на колени, я наконец смог прикоснуться к его лицу, не боясь, что он меня ударит. К своим восемнадцати годам я знал все о полицейском государстве и, только покинув родительский дом, почувствовал, что осадное положение закончилось.

Когда появилась на свет моя старшая дочь Дженнифер, Саванна прилетела из Нью-Йорка, чтобы на первых порах помогать Салли. По возвращении жены из больницы мы устроили праздник, где пили коньяк за здоровье новорожденной.

— Том, ты любишь отца? — вдруг спросила Саванна.

В ее голосе звучал оттенок невыразимой грусти.

— Да, — не сразу ответил я. — Я действительно люблю этого жуткого придурка. А ты?

Сестра помолчала какое-то время.

— Да, Том. Удивительное дело: и я люблю его, хотя совершенно не понимаю почему.

— Возможно, это мозговое завихрение, — предположил я.

— Или просто осознание, что он всегда был таким, какой есть, и ничего не мог с этим поделать. Мы тоже такие, какие есть, и тоже ничего не можем с этим поделать.

— Нет, это точно мозговое завихрение.

Где бы ни появлялся Генри Винго, он переполнял пространство избытком энергии. Этот крупный румяный человек говорил, что выбился в люди самостоятельно, и называл себя солью настоящей южной земли. У него полностью отсутствовало все то глубокое и невыразимое, что возникает у человека, склонного к самонаблюдению. Ликующий и неистовый, он врывался в жизнь на полной скорости и несся прямо в сердцевину бури, оставляя за собой пенные волны. Он был больше природной стихией, чем отцом; когда он входил в дом, стрелка моего внутреннего барометра немедленно перемещалась к отметке «шторм».

В отношениях с отцом я научился стратегии молчания и манкирования. Я усердно перенимал у матери ее арьергардные маневры; я постиг коварное искусство снайпера, исподтишка следя за отцом непокорными, не знающими прощения глазами пострадавшего ребенка. Я изучал отца через перекрестье телескопического прицела, наведенного на его сердце. Первые уроки любви я получил от родителей, любовь которых выглядела как потери и лишения. Мое детство было наполнено хаосом, риском и нескончаемыми колебаниями погоды в доме.

Казалось, неудачи только подзадоривали нашего отца. Саванна сравнивала его действия с «прикосновением Садима» [107] . Я не помню, в какое время это словосочетание появилось в лексиконе сестры; должно быть, в старших классах, когда она с наслаждением сквернословила, считая такой способ самовыражения наиболее доходчивым. Каждую осень, завершив сезон лова креветок, отец переключал внимание на более оригинальные способы заработка. Его мозг наполняли неосуществимые проекты быстрых и легких способов добычи денег. Планы, схемы, наброски лились из него неиссякаемым потоком. Он обещал нам, что скоро мы станем миллионерами. Вся его жизнь строилась на убеждении, что блестящие и необычные идеи приведут нас к богатству и славе. Отец внес свой, хотя и весьма странный вклад в американскую частную инициативу. У него была особенность, которую очень редко встретишь среди предпринимателей: он никогда не делал выводов из своих ошибок. Каждый провал (а они исчислялись десятками) только укреплял в отце уверенность, что приближается его звездный час и его ученичество в суровой школе коммерции подходит к концу. «Мне требуется лишь немного удачи» — эту фразу мы слышали от отца постоянно.

Однако за штурвалом своей лодки, когда рассвет нежными тонами окрашивал воду, а лебедки стонали под тяжестью сетей, отец был настоящим хозяином положения. Время, отданное ловле и реке, наложило на него свой отпечаток. Отец всегда выглядел лет на десять старше своего возраста. Каждый год его обветренное лицо теряло упругость и покрывалось новыми морщинами, а жгучее Каролинское солнце делало мешки под глазами более заметными. Кожа на отцовском лице была жесткой; казалось, проведи по ней спичкой — и та загорится. Подбородок быстро обрастал щетиной. Отцовские ладони — большие и грубые — были покрыты несколькими слоями блестящих мозолей цвета пергамента. Самое интересное, что свое ремесло отец всегда рассматривал как временную ситуацию. Им владела мысль навсегда распрощаться с креветочным бизнесом. Я никогда не слышал от родителей, что они довольны своим образом жизни. Они держались в стороне от коллег отца, устранялись от приятельского общения, столь естественного между равными по положению. Конечно, ловцы креветок и их жены были чересчур просты для тщательно культивируемых и выставляемых напоказ вкусов моей матери. Близких друзей у родителей не было. Все эти годы они проводили вдвоем, ожидая внезапных перемен, когда фортуна, словно волшебный прилив, накатит и освятит собой островные болота, а нас окропит радужным елеем восхитительной судьбы. Генри Винго непоколебимо верил в себя как в гениального предпринимателя. Редко представления человека о себе бывают столь ложными и приносят так много длительных и совершенно ненужных горестей.

В свободное от работы время отец с катастрофической решимостью хватался за осуществление какой-нибудь блестящей идеи, он становился одержим ею. Некоторые из его задумок были вполне работоспособными. Это признавали почти все. Отец сконструировал и построил вполне действующие приспособления для отрезания голов у креветок, для чистки крабов и потрошения рыбы. Отцовское изобретательство не было ни полностью провальным, ни впечатляюще успешным. Оно выливалось в забавные вещи, которые отец мастерил в сарае, специально выстроенном за домом.