Чтение онлайн

Ангелы совершенно не умеют врать. В данном случае Леониду Валерьяновичу это было необязательно. Достаточно было просто не говорить половину. Важную, я бы сказал, решающую. Нужно было просто промолчать. Но и в той части, которую он сам себе дозволил произнести, можно было развернуться.

Начал он с краткого, но убийственного разбора её жизни, которая, к слову, совершенно не блистала яркими запоминающимися событиями. Белка слушала его молча, лицо её белело и принимало спокойное, даже отрешенное и веселое выражение. Она сидела на старой, рыжего цвета трубе, изображавшей дворовую оградку; слова как будто проходили сквозь неё, не оставляя никакого видимого следа на лице. Только губы кривились в усмешке.

После наступления более или менее взрослого состояния она не смогла вспомнить границу, после которой её душа закрылась от существующей реальности, нарастив скорлупу напускного оптимизма, проявлявшегося в любой, даже бредовой и безнадежной ситуации. А Лаврик решился этот гордиев узел разрубить. Сразу, не задумываясь, просто следуя инстинктам и искреннему желанию изменить мир к лучшему. Сразу и навсегда, перескакивая через две ступеньки, не замечая. И начал с самого больного. Он специально подбирал слова, которые роились, зацепляясь за выступы черепной коробки. Это были её, невысказанные самой себе, мысли на грани ощущений и ощущения на грани дозволенного самой себе. Наверное, поэтому она ему поверила сразу, ведь от несбывшегося практически невозможно избавиться.

«События происходят во времени» было её любимым выражением, и однажды в её жизни появился человек, который дал ей силы для очередного прыжка. Она была счастлива, абсолютно счастлива. Да, у него было полно недостатков, но, чёрт возьми, какое это имело значение, ведь она его любила. Егор стал для неё всем. Миром, в котором она жила и, наверное, хотела бы умереть. Они поженились, Белка родила сына. И мир, существовавший для двоих, разделился на три части, и она думала, что вот так оно и будет всегда.

Но реальность не дремлет, скрывается в злой засаде, чтобы потом накрыть с головой, обдав не какими-то там брызгами, а целым ушатом ледяной воды. Неправильно понятое слово может посеять зерно, из которого вырастет жестокая обида.

Этот мир не стал исключением. Как в плохом романе, «он вышел покурить, а она решила, что он ушел навсегда». И небеса вдруг превратились в трясину, которая засасывала всё глубже. Она была плотной, но всё же давала возможность дышать, и постепенно Белка привыкла. Временами она смотрела на себя в зеркало и не понимала, почему на неё смотрит оттуда совершенно чужое лицо. Какое-то замученное, с потухшими глазами, но сохранявшее веселое и задорное выражение. В конце концов она начала забывать, какой она была на самом деле тогда, много лет назад, в небольшом домике на Карельском перешейке.

Леониду Валерьяновичу, наверное, было больно. Не знаю. Автор пока ещё не настолько знаком с миром ангелов, чтобы достоверно это описать. Поэтому автору так же неведомо, знакомо ли им чувство жалости или, упаси Бог, вины за содеянное. Его, наверное, грела мысль, что по абсолютному времени Базы всё это здесь уже произошло. Правда, есть одно важное обстоятельство: вмешиваясь в готовый Сценарий, вводить в него заведомо ненастоящих игроков и создавать альтернативные финалы Лаврику по рангу было совершенно запрещено. Но разве это могло остановить молодого и амбициозного помощника Экселенца! Да ни в жисть! К тому же у Лаврика были свои виды на этот полукруглый кабинет.

— Ты же хочешь почувствовать, каково это — играть на грани фола, смотря ему в глаза? Ты же хочешь почувствовать себя живой!

Странный туман белым, непрозрачным липким саваном окутал место их беседы, голоса и звуки двора обшарпанной советской девятиэтажки слились в одно невнятное бормотание, от которого веяло настороженностью и бедой.

— Да. Я бы отдала большую часть своей жизни за такую возможность.

— Тогда завтра ты придешь на работу. И я не буду объяснять тебе, что надо делать. Вольдемар ждёт невероятных событий, и ты его не разочаруешь. И… я тебе ничего не обещаю — никаких благ, счастья до гроба или смерти в один день. Скорее всего, ты ничего из этого не получишь.

Тут Лаврик улыбнулся Белке широкой белозубой улыбкой — просто ангел. Выглядело это, правда, со стороны совершенно по-другому. Это казалось знакомым, только в роли искусителя в старых сказках выступал кто-то совсем другой. Но кто сказал, что предлагать можно только земные запретные блага или чего похуже? Вполне успешно можно торговать и совершенно привычными вещами. Особенно хорошо это удается, если у человека их никогда не было, но ему очень хотелось это иметь. Лаврик решил, что дальше тянуть не стоит. И так сказал слишком много.

— Но ты уже и так без меня всё решила. Единственное, что я могу тебе обещать — это подлинность происходящего. И даже, я бы сказал, некоторую сказочность.

— Ты сказочник? — она спросила совершенно серьезно, как будто узнавала в магазине цену.

— Хуже. Вот заговорился с тобой, а мне пора. Осторожнее, весь наш разговор занял не больше полминуты, не испугай Никиту — он как раз идет от гаражей.

Липкий туман рассеялся, Леонид Валерьянович деловито надел рюкзак на плечи и, не оглядываясь, побрел прочь.

Она даже не спросила, что же будет дальше. Это было не странно. Будто сам бог обреченности Харон увез эти вопросы на своей лодке. Цена, которую придется заплатить, не называлась, однако сам Леонид Валерьянович её знал, поэтому старался не думать. Это счастье — иногда не думать.

Наверное, я действительно влюбился в Белку — это чувство смогло полностью перестроить мое, порядком, ироническое, восприятие окружающей действительности. Проходя мимо огромных витрин, я видел там её, в метро — искал её взглядом, и мне постоянно казалось, что она совсем рядом — метрах в трёх, вот за той толстой теткой в аляповатом розовом пальто. Я даже начинал злиться на бедную женщину с отсутствием вкуса, приписывая ей навязчивое желание скрыть от меня любимую. Хуже всего было ночью — я всё время разговаривал с Белкой и просыпался в настороженном холодном поту от фантомного звонка или эсэмэски, смотрел на телефон — и с чувством разочарования засыпал снова.

В моих снах, лежа вместе на моём жёстком диване, мы вели долгие разговоры, о которых утром я не мог ничего вспомнить. Когда же мы, наконец, в реальности добрались до него, почему-то желание разговаривать отпало у нас напрочь.

Днем я кормил Белку обедами, покупал ей сигареты и просто старался сделать её счастливой. И всё было бы хорошо, если бы через пару недель я точно не знал, что за внешней жизнерадостной маской хохотушки и крайне счастливого человека иногда проступает взгляд, который я видел тогда, на записи в кабинете Верховного. Там не было ничего. Она оживала только здесь — менялась осанка, походка. Она стала всегда носить туфли на высоких каблуках и короткие платья.

Пока Лаврик работал по своему плану, пытаясь связать линии судьбы в некий узор, позволяющий красиво и безболезненно выдавить Егора из жизни Белки, мы с ней носились по разнообразным мероприятиям и презентациям, которые крайне её увлекали. И странное дело — я настолько начал ей доверять, что уже перестал обращать внимание на мелочи, которые она решала очень легко, снимая с меня головную боль текущей организации многочисленных событий. Она, словно встрепенувшись от долгого сна, раскрыла крылья и получала наслаждение от общения с огромным количеством людей, многие из которых своим существованием показывали реальность и притягательность того мира, от которого она была отлучена в течение долгого времени (во многом стараниями Егора, да и собственным безволием). То, что происходило сейчас, было прямой угрозой лучшему проекту в его жизни (я согласился с таким определением, данным Лавриком, совершенно безоговорочно), и он уж точно знал, кто именно был тому причиной. Егор начинал уже подозревать самое худшее. Думаю, что воображение рисовало ему самые соблазнительные картины. А мы просто были вместе, наслаждаясь свободой, узнавая о себе мелочи и привычки. В конце концов, мы работали вместе, пока даже достаточно успешно, что меня вообще крайне удивляло. Лаврик в основном помогал в решении текущих вопросов, используя весь свой земной опыт. Анри же, старый пьяница, специализировался на более крупных чудесах.