Чтение онлайн

— Пожалуйста, Равен!

— А как же наше райское место? Мы разве не поедем искать его вместе?

— К чему спешка? — Я и сама удивлена тому, как спокойно мои губы выговаривают лживые слова, тогда как внутри все сжимается и переворачивается.

— Мы не должны больше терять ни минуты, — настаивает Равен, — ведь теперь мы нашли друг друга. Ты лучше, чем кто бы то ни было, понимаешь, как изменчива жизнь, как в ней все неустойчиво и хрупко.

В ушах у меня эхом бьется: хрупко, хрупко. Звезды в окне головокружительно тают в преддверии утра.

— О'кей, — наконец говорю я, слишком трусливая, чтобы видеть разбитую надежду в его глазах, — приезжай ко мне утром, и тогда мы отправимся, — а про себя добавляю: если я там к тому времени буду.

Я же знаю, что нет.

Мы едем в молчании. Равен, все еще недовольный, настраивает радио. Животные в оклендском зоопарке странно себя ведут, с самого вечера кричат и вопят на все лады, — вещает диктор ночного выпуска новостей. Певец голоском как тростник на ветру, предупреждает нас, что если мы помчимся еще быстрее и достигнем скорости звука, то просто сгорим.

О пламя Шампати, как быстро я помчусь, как ярко я загорюсь.

Я представляю, как Равен увидит утром записку, когда, спотыкаясь, зайдет в ванную, на его слипшихся глазах еще запечатлена форма моих губ. Как широко они распахнутся, сбрасывая последние остатки сна.

«Равен, прости, — прочтет он, — я не надеюсь, что ты поймешь. Просто поверь, что у меня не было выбора. Я благодарю тебя за все, что ты мне дал. Надеюсь, я тоже что-то привнесла в твою жизнь. У нашей любви нет будущего, потому что она порождена фантазией, твоей и моей, идеализировавшей образ индианки и образ американца. И уходя — пока не знаю, что меня ждет, жизнь или смерть, — я буду хранить память об этом мучительно кратком миге счастья. До конца».

Я не открывала дверь своего магазина, пока Равен не уехал. Мне страшно было даже предположить, какой разгром ждет меня внутри в качестве расплаты за это последнее мое деяние — такую любовь, какую вкушать Принцессам не дозволяется.

Но там — все, как я и оставила. Я смеюсь и чувствую почти разочарование. Как будто все это время я надрывала себе сердце беспокойством совершенно напрасно. Все будет так, как обещала Мудрейшая: я ступлю в пламя Шампати, а затем очнусь на острове, чтобы, наследуя, возложить ее бремя на свои плечи. О, воистину, это будет мне наказанием и, безусловно, наихудшим из всех возможных. Конечно же, моя кожа будет вся в следах от ожогов, чтобы я никогда ничего не забыла; конечно же, я окажусь в теле старухи (я уже чувствую, как оно снова меняется — снова искривляются кости) — еще старее, уродливее, со всеми его немощами и болезнями.

Я прохожу мимо опустевших полок, напоминающих мне о разных моментах, и со всеми ними прощаюсь. Вот здесь Харон попросил меня погадать ему по руке, здесь жена Ахуджи восхищенно склонилась над витриной, залюбовавшись на сари цвета нежной сердцевины папайи. Здесь Джагшит стоял подле своей мамы, еще такой скромный, в тюрбане, зеленом, как попугай. Но вот их имена ускользают, как и их лица, и даже печаль расставания нема, как будто я уже далеко отсюда.

Равен, смогу ли я забыть и тебя вот так же?

Только дойдя таким образом до середины магазина, я почувствовала это — неуловимое, как движение света и тени в ночном небе, когда на нем уже высыпали звезды. Старая Тило должна была бы сразу понять.

Магазин — всего лишь оболочка. Что бы ни давало ему тепло и дыхание, — оно ушло.

Специи, что это значит?

Но у меня нет времени, чтобы как следует поразмышлять об этом. Третий день на исходе. Я слышу, как планеты ускоряют свое вращение, часы летят стремительно, словно осколки камней в космическом пространстве. Сейчас самое время приготовить огонь Шампати.

Я собираю все, что осталось в магазине: специи, даль, мешки с мукой, рисом и просом — и складываю из них погребальный костер в центре помещения. Поверх всего этого я сыплю специю своего имени — кунжут, зерна тил, она должна укрыть и защитить меня во время моего долгого путешествия. Я скидываю белое платье, немного дрожа. Я ничего не должна брать с собой из этой жизни, должна покинуть Америку такой же освобожденной от всего, как и тогда, когда только пришла сюда.

Теперь я готова. Я погружаю руки в куркуму, специю перерождения, с которой и началась эта история, и затем беру красный горшочек с последним, оставленным мной перцем. Я сажусь в позу лотоса в центр собранного из специй костра (мои ноги уже стонут, противясь тому, что я собираюсь сделать) и наконец открываю горшочек еще раз, последний. Я отрешаюсь от всего, что полюбила, и когда мой разум освобождается (может, это и есть то, что называют смертью), ощущаю удивительный покой.

Я вынимаю последнюю перчинку, которую оставила для себя, для этого самого мига, и произношу слова заклинания.

Приди, Шампати, забери меня, я готова. Мама, где ты сейчас в этот самый момент — поешь ли песню приветствия, чтобы помочь моей душе пробиться сквозь все пласты, кость и сталь, сквозь заклятье, разделяющее два мира. Или, может, ты в бессилии и болезни или, может, даже разочаровании — стараешься обо мне не думать…

Страх бьется в ушах, как напуганная штормом птичка. Еще несколько секунд — и огонь… Но ничего не происходит.

Я жду, еще раз произношу слова. И еще раз. С каждым разом все громче. Ничего.

Я плачу и повторяю их, пробую другие слова, жду признака хоть малейшей магии, ну же, давай. И опять ничего.

Специи, как это понимать, что это за жестокая шутка? Молчание.

Специи, я уже смирилась с тем, что должна уйти, в мыслях я уже падаю сквозь пространство и время, мою кожу задевают проносящиеся мимо метеоры, мои волосы все в огне. Не длите мою агонию, я умоляю. Я, Тило, теперь покорна и устрашена, как вы и хотели.

Молчание еще более бездонное, чем когда-либо я слышала, даже планеты, кажется, замедлились и затихли.

И это молчание диктует мне мой приговор. Они оставляют меня здесь одну, лишенную всякой магии. Для меня — не будет никакого пламени Шампати.

Пламя Шампати, я всегда так тебя боялась. Теперь, мне кажется, я гораздо больше боюсь своей жизни, в которую ты не придешь.

О прекрасное тело, в венах которого кровь начинает уже течь вязко и вяло, теперь я все поняла. Я осуждена влачить свою жизнь в этом безжалостном мире как старуха, бессильная, без средств к существованию, без единого близкого существа.

О специи, отлично знающие, в чем моя слабость: уязвленная гордость — это идеальное для меня наказание. Потому что мне не пойти теперь даже к тем, кому я некогда помогла, к тем, кто боялся меня, восхищался мною все это время, тем, кто любил меня за то, что я им дала. Разве нужна я им в виде старой никчемной развалины? Мне не вынести их жалостливого взгляда, скрывающего отвращение, которым они наградят меня, когда я осмелюсь протянуть к ним умоляющие руки.

Равен, а увидеть тебя с таким лицом — будет выше моих сил.