Принцессы немецкие – судьбы русские
Шрифт:
И она не дала никакого повода для интриг и происков (и не даст! – искренне верит в это), а жених пишет, что они не замедлят коснуться ее: ей становится страшно. А почему она должна жаловаться на императрицу? Ведь та сама выбрала ее в невесты сыну?!
Неспокойно было ее сердце, когда она перешла к главному: чего ждет от нее будущий муж.
–
«Я не буду говорить ни о любви, ни о привязанности, — писал Павел, – ибо это вполне зависит от счастливой случайности; но что касается дружбы и доверия, приобрести которые зависит от нас самих, то я не сомневаюсь, что принцесса пожелает снискать их своим поведением, своей сердечною добротою и иными своими достоинствами, которыми она уже известна. Ей придется прежде всего вооружиться терпением и кротостью, чтобы сносить мою горячность и изменчивое расположение духа, а равно мою нетерпеливость. Я желал бы, чтобы она принимала снисходительно все то, что я могу выразить иногда даже, быть может, довольно сухо, хотя и с добрым намерением, относительно образа жизни, умения одеваться и т. п. Я прошу ее принимать благосклонно советы, которые мне случится ей давать, потому что на десять советов все же может быть и один хороший, допустив даже, что остальные будут непригодны. Притом, так как я несколько знаю здешнюю сферу, то я могу иной раз дать ей такой совет или высказать такое мнение, которое не послужит ей во вред. Я желаю, чтобы она была со мною совершенно на дружеской ноге, не нарушая, однако, приличия и благопристойности в обществе. Более того, я хочу даже, чтобы она высказывала мне прямо и откровенно все, что ей не понравится во мне; чтобы она никогда не ставила между мною и ею третьего лица и никогда не допускала, чтобы меня порицали в разговоре с нею, потому что это не отвечает тому расстоянию, которое должно существовать между особою ее сана и моего и подданным».
Эта часть наставления ее нисколько не пугает: именно к такому поведению она подготовлена воспитанием. На мужа, кто бы им ни стал, она должна смотреть как на повелителя. Так ее научили. И она всю жизнь будет следовать этому правилу. А понять, какие комплексы скрываются за некоторыми пожеланиями будущего супруга, она просто не в состоянии – слишком молода и неопытна. Потом поймет…
А пока все обещало семейное счастье. При русском дворе новую невесту цесаревича встретили доброжелательно.
Некоторое недоумение вызвало то, что она, не колеблясь, присвоила себе все старые платья, оставшиеся от первой жены Павла, и не постеснялась потребовать у камеристок даже башмаки покойной. Но это произошло уже после того, как София Доротея приняла православие, была наречена Марией Федоровной и стала законной супругой наследника российского престола. Отступать было поздно…
Свекровь к ней благоволила вполне искренне. Это очевидно из ее писем Гримму, перед которым не нужно было прикидываться (думается, для того она и допустила в свою жизнь умницу Фридриха Мельхиора Гримма, чтобы иметь возможность в любой момент хотя бы заочно побеседовать вполне откровенно с тем, кто способен понять):
Я пристрастилась к этой очаровательной принцессе. Она именно такова, какую желали: стройность нимфы, цвет лица – цвет лилии с румянцем розы; прелестнейшая кожа в свете; высокий рост с соразмерною полнотою и при этом легкость поступи; кротость, доброта сердца и искренность выражаются на ее лице. Все от нее в восторге, и тот, кто ее не полюбит, будет не прав, так как она создана для того и делает все, чтобы быть любимою. Словом, моя принцесса представляет собою все, чего я желала, и вот я довольна.
Тогда же Екатерина говорила о нраве своей невестки: «Воск!» Пройдут годы, и незадолго до кончины любимой матушки император Николай Павлович скажет о ее характере: «Чугун!» И никто не усомнится в его правоте. Значит, мудрая государыня ошибалась? Едва ли. Из воска действительно можно вылепить все. Вот Екатерина и надеялась. Поклонница Жан-Жака Руссо, она всю жизнь явно преувеличивала свои таланты воспитательницы. Из всех своих фаворитов пыталась воспитать людей ответственных, способных достойно трудиться на благо России. Не получалось. Исключение – один Потемкин, но его таланты не были заслугой венценосной воспитательницы. С невесткой тоже не получилось. Марию Федоровну воспитывали обстоятельства. Борьба с ними, в том числе и со свекровью, закалили характер. Воск превратился в чугун.
Екатерина довольно быстро разобралась: невестка расчетлива, хотя к обездоленным щедра; педантична, невыносимо скучна, кичится своей добродетельностью, хотя мужу и детям предана безраздельно. Впрочем, поняв, что представляет собой невестка, Екатерина полностью утратила к ней интерес как к личности. А напрасно. Ей ведь нужны были внуки. А невестка не могла не передать детям свои черты. И передала… Достаточно вспомнить непреклонную жесткость Николая Павловича или двойственность натуры Александра Павловича.
Бестрепетно Екатерина отняла у невестки первенца. Жестоко? Но ведь с ней самой поступили точно так же… Ничего, пережила… Она, как и Елизавета Петровна, хотела сама воспитать внука. Идеального преемника. Ей к тому времени уже было ясно, что Павел не станет продолжателем дела всей ее жизни. Он – другой. Чужой. А из этого прелестного белокурого голубоглазого младенца она вылепит свое подобие – великого императора. Не случайно назвала его Александром. В честь Александра Невского и величайшего из государей, Александра Македонского.
Отступление о Павловске
В благодарность за рождение долгожданного внука Екатерина подарила его родителям 362 десятины земли в пяти верстах от Царского Села. Вскоре Павел Петрович предоставил село Павловское в полное распоряжение супруги. За последующие 15 лет владения Марии Федоровны разрослись до 879 десятин. Статус города и наименование «Павловск» селение получит по распоряжению Павла, уже ставшего императором, в 1796 году.
Благоустраивать новое свое имение Мария Федоровна начала с постройки увеселительного домика Паульлуст (Павлова утеха) рядом с тем местом, где вскоре построит Павловский дворец, который и сейчас – одно из блистательных украшений пригородов Петербурга. Другую дачу назвала Мариенталь (Мариина долина). Строить оба здания пригласила прославленного Чарльза Камерона. Он, как, впрочем, и приглашенный позднее Джакомо Кваренги, неоднократно вызывал гнев хозяйки Павловска тем, что якобы не проявлял достаточного рвения к работе, был недисциплинирован и не слишком исполнителен. Зодчие же видели причины конфликтов с заказчицей в ее мелочных придирках, в том, что она вмешивалась в дела, в которых мало смыслила. Имея дело с Екатериной, они привыкли, что им доверяют, понимают: творчество невозможно регламентировать.
Мария Федоровна думала иначе: творческая работа, как и любая другая, должна подчиняться строгому порядку. Переубедить ее было невозможно: она сама – человек творческий, уж она-то знает! Она и в самом деле рисовала, лепила, гравировала, вышивала. Все это делала старательно, качественно, даже мастерски, но… без малейшего полета фантазии.
Екатерина безропотно выделяла семейству сына деньги на строительство, но в конце концов взбунтовалась, предложив владельцам Павловского обходиться своими средствами, полагая, что суммы, ассигнуемые ею для двора цесаревича, с избытком покрывают все расходы. Наследник был раздражен, обижен. Супруга, считавшая, что сердиться – абсолютно неконструктивно, уговаривала его присоединиться к своим униженным просьбам: «Мы, нижеподписавшиеся, прибегаем к милостям нашей любезной и доброй Матушки с мольбой снисходительно принять наше откровенное признание в крайней денежной нужде, в которой находимся. Причиной, правда, содержание наших загородных домов и необходимость окончить начатые работы…»
Мария Федоровна блестяще умела выпрашивать деньги у щедрой, хотя и не очень-то любящей невестку императрицы. К примеру, написала портрет возлюбленного Екатерины Александра Ланского и преподнесла свекрови. Екатерина была растрогана. Невестка получила очередную сумму на продолжение строительства своего обожаемого Павловска. Ну а то, что за глаза прилюдно осуждала «развратную старуху» за связь с мальчишкой… Кто же осмелится доложить об этом государыне? В общем, убежденность великой княгини, что лицемерие – вовсе не грех, если помогает приблизить желанную цель, оправдывалось. А цель была не просто желанна. Она была прекрасна. Павловск, ее Павловск должен превзойти Версаль и Трианон и (главное!) стать дивным напоминанием о родном Этюпе и Монбельяре. Только раннее детство она провела в Штеттине, потом семья переселилась в родовой замок Монбельяр вблизи французской границы и начала строить загородную резиденцию Этюп. С этими-то чудесными местами и были связаны самые счастливые воспоминания Марии Федоровны.