Принцессы немецкие – судьбы русские
Шрифт:
Правда, было одно любопытное обстоятельство: у сына своего, императора Александра Павловича, матушка ежегодно требовала на личные нужды миллион рублей. Это больше, чем составлял в начале XIX века бюджет столицы Российской империи. Такая сумма, по традиции, полагалась только царствующей императрице. Но попробовал бы Александр отказать матушке!
Миллиона с лихвой хватало и на содержание роскошного двора в Павловске, и на широкую благотворительность. Эти подробности, конечно же, не были известны тем, кому помогала вдовствующая императрица. Да и неважно им было, откуда благодетельница берет деньги. Но люди, близкие ко двору, знали об источнике благодеяний. И это мешало им искренне восхищаться щедростью Марии Федоровны. Понятно, что сказать об этом вслух было невозможно. Но Николай Михайлович Карамзин все-таки сказал, правда, в завуалированной форме: написал стихотворение, посвященное Елизавете Алексеевне.
Корона на главе, а в сердце добродетель; Пленяет ум душой, умом душе мила; В благотворителях ей только Бог свидетель; Хвалима… но пред ней безмолвствует хвала.Ее добрым делам, и правда, только Бог был свидетелем. Для нее, человека истинно православного, благотворительность напоказ была невозможна. Она отдавала не лишнее, а последнее, не чужое – свое. К делу благотворительности свекровь и невестка подходили с позиций принципиально разных, и это еще больше разделяло их, отдаляло друг от друга.
Когда началась война с Наполеоном, Елизавета отдала на нужды армии все свои драгоценности, все личные сбережения. Помогала увечным, семьям, потерявшим на войне кормильцев. В ЦГИА хранится и фонд канцелярии императрицы Елизаветы Алексеевны. По сравнению с фондом свекрови – крошечный: всего 51 единица хранения. Но это – не солидные, скрупулезные финансовые отчеты, как в фонде Марии Федоровны. Это личные просьбы о помощи, обращенные к женщине, на которую – последняя надежда: письма пострадавших во время войны 1812 года, во время наводнения 1824 года.
Фрейлина Софья Александровна Саблукова (в замужестве княгиня Мадатова), находившаяся при Елизавете Алексеевне последние 8 лет ее жизни, вспоминала:
Государыня отличалась замечательной самоотверженностью. Так, например, она постоянно отказывалась брать миллион дохода, который получают императрицы, довольствуясь 200 тысячами. Все 25 лет император уговаривал ее брать эти деньги, но она всегда отвечала, что Россия имеет много других расходов, и брала на туалет, приличный ее сану, всего 15 тысяч в год. Все остальное издерживалось ею исключительно на дела благотворительности в России и на учреждение воспитательных заведений, как-то: Дома трудолюбия (ныне Елизаветинский институт), Патриотического института, основанного для сирот воинов, убитых в Отечественную кампанию 1812 года.
«Императрица предстала передо мной как ангел-хранитель России… Ее чувства и мнения приобрели силу и жар в горниле благородных идей. Я была взволнована чем-то необъяснимым, шедшим не от величия, а от гармонии ее души», – вспоминала не склонная к лестным отзывам о современниках мадам де Сталь.
Биограф Елизаветы, великий князь Николай Михайлович (об этом незаурядном человеке я обязательно расскажу, когда придет время), имел доступ ко всем документам, какие сохранились с Александровских времен. Вот что он писал о том, какую роль играла тихая императрица во время Отечественной войны: «…дотоле забытая всеми, Елизавета Алексеевна явилась ангелом-хранителем всех страждущих, и имя ее стало сразу известно в России, где в самых разнообразных закоулках вспоминали о ней с благоговением. Елизавета показала, что могла стоять на высоте своего положения».
Действительно, о глубоком и искреннем – не показном – патриотизме царицы, о ее помощи раненым, потерявшим кормильцев, осиротевшим, лишенным крова в тяжкие для России годы узнала вся страна.
Кто из русских может забыть кроткую Елизавету, венценосную супругу Александра Благословенного? Кто из русских может вспоминать о ней без умиления и чувства душевной, искренней признательности? Эта добродетельная государыня, мать сирот и несчастных, употреблявшая все дни незабвенной жизни своей на утешение страждущих и находившая сладкую, единственную награду в тихом, ангельском сердце своем, – была для России как некий дар всевышней благодати.
Когда в 1995 году, через много лет после встречи с Семеном Степановичем Гейченко, я прочитала в «Российском архиве» «Заметки и дневники» современника Елизаветы Алексеевны Леонтия Васильевича Дубельта (отрывок из этих заметок я только что процитировала), мне многое стало ясно.
Вот, оказывается, что на самом деле значат слова:
И неподкупный голос мой Был эхо русского народа.Я-то продолжала считать эти строки констатацией факта даже после того, как, читая и перечитывая многие Пушкинские стихи, убедилась: то, что сказал мне Гейченко, – правда, Пушкин – действительно выразитель мыслей и чувств русского народа. Потом поняла: да, это так, но он выражает чувства народа не вообще, а по отношению к Елизавете. И я самоуверенно решила: он преувеличивает. Едва ли народ знал свою тихую императрицу. Оказалось, знал.
Отступление о том, что сказал С. С. Гейченко
В начале книги я уже упоминала о встрече с Семеном Степановичем Гейченко. Но в надежде заинтриговать читателей умолчала о том, что же такое невероятное он мне сказал и чему я, при всем уважении к нему, поначалу не поверила.
Попробую пересказать наш разговор подробно, насколько сохранила его память. Итак, я останавливаю директора Пушкинского заповедника вопросом, который могла бы и не задавать (везде есть указатели): «Как пройти на аллею Керн?» Он иронически прищуривается: «Что, нравится дама?» Меня ирония не настораживает, восторженно лепечу: «Еще бы! „Как мимолетное виденье, как гений чистой красоты…“ Помните?»
Думаю, именно это наглое «Помните?» (ему, знающему наизусть все написанное Пушкиным, уж поэтические-то произведения – наверняка, смеет задавать такой вопрос какая-то глупая восторженная девчонка!) настолько его ошеломило и насмешило, что он решил предложить назойливой барышне тему для размышлений.
«А при чем тут Керн?» – спросил лукаво. И уже не обращая внимания на мое: «Ну как же?! Это же о ней! Это же всем известно!», – сказал: «Гений чистой красоты – это не Анна Петровна Керн. Это Елизавета Алексеевна». «Ксаверьевна?» – продемонстрировала я абсолютное невежество, имея в виду Воронцову, единственную Елизавету, которая, как мне казалось, вызывала интерес Пушкина.
«Все-то вы меня пытаетесь уличить в незнании фактов пушкинской биографии, – засмеялся он, – именно Алексеевна, императрица». Моих знаний истории хватило, чтобы догадаться: речь – о жене Александра I. Но сдаваться я не желала: «Так он же ее не знал. Он попал ко двору уже при Николае I».
Ну, милая барышня, правильно говорят, что полузнание хуже полного незнания. А это, по-вашему, о ком?
В начале жизни школу помню я: Там нас, детей беспечных было много; Неровная и резвая семья; Смиренная, одетая убого, Но видом величавая жена Над школою надзор хранила строго.Я подхватила:
Толпою нашею окружена, Приятным, сладким голосом, бывало, С младенцами беседует она.Он улыбнулся (в первый раз вполне одобрительно): «Выходит, знаете? Зачем же спорили?» «Но этого не может быть: смиренная, одетая убого… Какая же это царица!» «А вот тут разбирайтесь сами. Ликбез я устраивать не буду». И продолжил:
Ее чела я помню покрывало И очи, светлые, как небеса. Но я вникал в ее беседы мало. Меня смущала строгая краса Ее чела, спокойных уст и взоров, И полные святыни словеса. Дичась ее советов и укоров, А про себя превратно толковал Приятный смысл правдивых разговоров…