Чтение онлайн

Одним из своих язвительных «законов» организационного поведения С. Норткот Паркинсон устанавливает, что «задуманные планы замечательно исполняются институтами, находящимися на грани коллапса» (Parkinson, 1957: 60). Так строительство знаменитых собора св. Петра и Ватиканского дворца было завершено в XVI— XVII вв., после того как папы в основном утратили свою земную власть. Созданный во имя мира Дворец Лиги Наций завершен в 1937 г., как раз во время, когда подготавливается Вторая мировая войны. Или вспомним проектирование колониального Нью–Дели, где «каждая фаза отступления британцев точно совпадала с новой победой в осуществлении этого проекта» (Parkinson, 1957: 68). Возможно, такой же принцип можно выявить и в нашем случае. Вероятно, государства следуют той древней закономерности, согласно которой институт разрушается как раз тогда, когда завершается его становление. Государства, однако, остаются доминирующей формой, так что каждый, кто представляет себе мир без государств, — бессмысленный мечтатель.

Государства собираются в системы столь широкого охвата, что они взаимодействуют, и они взаимодействуют так активно, что влияют на судьбы друг друга. Поскольку государства всегда возникают в результате борьбы за контроль над территорией или населением, то и появляются они не поодиночке, и обычно группируются в системы. Система государств, которая теперь преобладает почти повсюду, сформировалась в Европе после 990 г. н.э., а пять столетий спустя распространилась далеко за ее пределы. Постепенно она поглотила, заслонила или уничтожила всех своих соперников, включая те системы государств, которые тогда имели центрами Китай, Индию, Персию и Турцию. Однако в начале второго тысячелетия Европа не существовала как нечто органическое; она состояла из территории к северу от Средиземного моря, которую раньше занимала Римская империя, и огромного северо–восточного фронтира, так никогда и не покоренного Римом, который, впрочем, был освоен христианскими миссионерами, оставленными на память распадавшейся империей. В то же время значительную часть южной Европы контролировали мусульмане.

Европейский континент, как мы его знаем теперь, уже и тогда имел базу для объединения. Почти всю его территорию объединяла неорганизованная сеть торговых городов, и она обеспечивала связи с процветающими системами производства и коммерции от Средиземноморья до Восточной Азии. Население Европы составляли в основном крестьяне, а не охотники, скотоводы или горожанеторговцы. Даже в таких районах городской концентрации, как Северная Италия, у власти находились главным образом крупные землевладельцы, а сельское хозяйство было преобладающим видом экономической деятельности. Возможно европейское население (сравнительно с другими мировыми ареалами, кроме Китая), было более однородным, гомогенным в культурном отношении, благодаря религии, языку и другим видам наследия римской оккупации. В том регионе, который был в свое время под властью Рима, обнаруживаются (среди обломков суверенитета) также следы римского права и политической организации.

Эти особенности затем окажут значительное влияние на историю Европы. Возьмем произвольно дату 990 г. н.э. За тысячу лет до того Европа на мировой арене не была определившимся, единым и независимым актором, поэтому наши попытки описать последующие трансформации Европы в терминах ее отдельных этносов или социальных структур будут попытками проецировать позднейшие достижения на то время, когда они еще не возникли. Больше того, в указанное время еще даже не сформировались такие страны, как Германия, Россия или Испания, как нечто целое. Они оформятся в следующие века в результате процессов, которые мы постараемся здесь проследить. Так что соответствующие ссылки на отчетливые и устойчивые характеристики «Германии» или «России» были бы неверным представлением бурной, обусловленной обстоятельствами истории европейских государств.

Длительная гегемония Европы, возникновение национальных государств и рост национальных армий представляются столь естественными событиями, что ученые редко задаются вопросом, почему в Европе не победили другие альтернативные варианты, например, региональные империи Азии, Африки и обеих Америк, процветавшие там долгое время после 990 г. Конечно, отчасти ответом на вопрос может быть диалектика развития городов и государств в течение нескольких столетий после 990 г. Со временем густая и неравномерная сеть городов совпала с делением на многочисленные хорошо оформленные и более или менее независимые государства, что выделило Европу из всех других районов мира. За меняющейся географией городов и государств стояла динамика капитала (предпочтительной сферой действия которого были города) и принуждения (которое выкристаллизовывалось в государствах). Так что всякий, кто заинтересуется взаимодействием городов и государств, быстро перейдет к исследованию капитала и принуждения.

В каждый отдельный момент истории Европы мы отмечаем удивительное разнообразие форм сочетания принуждения и капитала. Империи, города–государства, союзы городов, сети землевладельцев, церкви, религиозные ордена, союзы пиратов, военизированные банды и многие другие формы правления утверждались в разных частях Европы за последние тысячу лет. Большинство из них были государствами того или иного рода: они были организациями, контролировавшими главные концентрированные средства принуждения в границах определенной территории, и в определенных отношениях главенствовали здесь над всеми другими организациями. И лишь позднее и постепенно преобладающей формой стало национальное государство. Отсюда вопрос: чем объясняется большое разнообразие видов политических образований (во времени и пространстве) в Европе после 990 г. н.э. и почему европейские государства со временем трансформировались в разные формы национальных государств? Почему направление перемен было одним, а пути — разными? В этой книге мы попытаемся хотя бы прояснить этот вопрос, если не окончательно его разрешить.

Имеющиеся на сегодняшний день решения этого важного вопроса не могут удовлетворить сколько–нибудь серьезного исследователя европейской истории. Причем предлагаемые ответы различаются в первую очередь по их отношению к двум проблемам. Во–первых, в какой степени и насколько сильно формирование государства зависит от определенной формы экономических изменений? Здесь возможен разброс вариантов от прямой экономической предопределенности до полной автономии политики. Во–вторых, насколько сильно влияют на путь его преобразования внешние (относительно определенного государства) факторы? Конкретные решения этих вопросов варьируются от преобразований, зависящих от сугубо внутренних факторов, до таких, где наибольшее значение имели внешние обстоятельства. Не случайно совершенно так же варьируются теории войн и внешних связей: от экономического детерминизма до политического детерминизма, от внутренних факторов до внешних (международных).

И хотя мало кто из исследователей стоит на крайних позициях — выводя, например, происхождение и развитие государства исключительно из экономики — различия в предлагаемых подходах к решению этих вопросов огромны. На рис. 1.1 схематично представлены ответы на два поставленных вопроса.

Рис. 1. 1. Концепции формирования государства

Так, этатистская модель войны, международных отношений и образования государства рассматривает политические изменения как отчасти независимые от экономических изменений и представляет развитие в основном как серию событий, происходящих внутри данного государства. Многие исследователи международных отношений часто прибегали к этатистскому подходу, полагая, что отдельные государства исходят из своих, присущих им, интересов, что международная система анархична и что взаимодействия государств сводятся в конечном счете к нанесению и отражению ударов акторами, действующими в собственных интересах. В наши дни самые популярные теории классического типа принято называть теориями «структурного реализма» (structural realist) или «рационального выбора» (rational choice); такие теории рассматривают действия гегемонистской биполярной или многополярной международной системы, но в своем анализе поведения государства исходят из интересов и ориентации отдельных государств (например, Bueno de Mesquita, 1988; Gilpin, 1988; Waltz, 1988; развернутый обзор и критика в Holsti, 1985; Jervis, 1988a).

Этатистское описание трансформации государств, несомненно, самое популярное среди историков, социологов и тех, кто занят сравнительной политологией. Эти исследователи восприняли теперь уже дискредитировавшую себя теорию политического развития, в рамках которой ученые искали те глубинные причины, которые порождали сильное, стабильное и эффективное государство, причем считалось, что существует только один набор таких причин. Как Когда же исследование не ограничивалось историей отдельных государств, устанавливался некий магистральный путь развития европейских государств и определялись отклонения от него. Эти отклонения представлялись проявлением неэффективности, слабости, неудачи, геополитических особенностей или связывались с определенным временем экономических преобразований и сопутствующих им обстоятельств. В этой традиции выделялись удачные примеры (Франция или Британия) и множество полностью или частично неудачных (Румыния или Португалия). Бертран Бади и Пьер Бирнбаум, например, считают Францию наиболее полно реализовавшейся моделью европейского государства: «Пруссия, Испания и Италия пошли разными, хотя и родственными путями, но процесс дифференциации и институализации нигде не зашел так далеко, как во Франции». Великобританию они считают «примером недоогосударствления» (Badie, Birnbaum, 1979: 191, 217).

Самуэль Хантингтон был великодушнее. Рассматривая вместе Европу и США, он различает три модели модернизации правительственных институтов: континентальная рационализация верховной власти и дифференциация структур в рамках единого суверенного образования под одной короной, британская централизация власти в представительном собрании и американский тип дробления суверенитета (Huntington, 1968: 94–98). Позднее, однако, Хантингтон отказывается от противопоставления Британии Континенту и больше занимается сопоставлением европейского и американского опыта. В обоих случаях, однако, Хантингтон указывает на влияние войны на изменения в государственных структурах, считая, впрочем, что война производила один и тот же эффект по всей Европе. Этот анализ, подчеркивая внутренние причины изменений, мало внимания уделяет экономическим детерминантам.

Второй вариант этатистского анализа располагается ближе к центру нашей диаграммы. В этом случае государства рассматриваются в международном контексте, но все–таки как действующие более или менее индивидуально; в разрешении же вопроса о различных путях образования государства исследователи данного направления исходят из социокультурных различий разных частей Европы — протестанты или католики, славяне или германцы, закрепощенные или свободные, крестьяне или пастушеские племена — и возводят различия к попыткам правителей достичь схожих целей в совершенно различных средах. Так, ученые не раз заявляли, что особенности развития государств в юго–восточной Европе (в отличие от России на востоке и капиталистических государств на западе) предопределялись местными славянскими, мадьярскими и романскими крестьянскими традициями (Berend, 1988; Hitchins, 1988; Roksandic, 1988).