Чтение онлайн

Осенью 1948 г. был распущен еврейский антифашистский комитет, артист С.Э. Михоэлс был раздавлен машиной, почти все руководители этого комитета были арестованы и расстреляны. В 1949 г. было очищено от евреев издательство «Иностранная литература» [338] .

Борьба с низкопоклонством оказалась материей двусторонней. Одна сторона материи – это абсолютное превосходство во всем советского строя. Превосходство априорное, аксиоматическое. Доказывать ничего не требовалось, надо было знать это и презирать все иностранное. Кто сомневался, на того мгновенно надевался шутовской колпак «низкопоклонца перед Западом». Оборотная сторона той же материи имела некоторое содержательное обоснование. Успешно продвигался невиданный по размаху атомный проект, и власти решили рассуждать по аналогии: раз с таким сложнейшим делом мы справляемся своими силами [339] , то уж в какой-то там генетике и вовсе обойдемся без «вейсманистов-морганистов». И, разумеется, изничтожим подброшенные «оттуда» буржуазные лженауки – кибернетику, социологию и пр.

Коли ученый будет щепетильничать, непременно станет доискиваться до западного первоисточника и обнаружит, что идея оказывается «буржуазной», значит он – не советский патриот, он – космополит.

И пошло. И поехало…

Уже в печально знаменитом постановлении ЦК по поводу журналов «Звезда» и «Ленинград» говорилось [340] , что советским людям чужд «дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада». А раз чужд, значит его необходимо вымести.

Борьбу с низкопоклонством начали размашисто, она стала идеологической доминантой всех сфер деятельности. Если раньше партийные установки как бы нанизывались на центральную концептуальную базу науки, то теперь дошло до прямого искажения и подлога научных фактов. Науку замусорили так, что историческую истину в ней стало разглядеть невозможно. «Самая передовая и самая прогрессивная в мире советская наука» стараниями борцов с низкопоклонством была списана мировой цивилизацией в отходы научного прогресса. Раз СССР считает, что он – родина слонов, пусть себе тешится.

Возможно, ученые и понимали в душе, что все это – не более чем очередная партийная дурь. Но страх, посеянный годами взбесившегося ленинизма, так прочно укоренился в душах, что к этой дури они отнеслись вполне серьезно и втянулись в беспощадную войну с космополитами.

Причем многие отдавались этому делу с душой, они искренне верили в то, что делали, ибо подобное «творчество» не требовало мозговых усилий и люди в научном отношении бездарные легко могли на этой «патриотической волне» стать и докторами наук и академиками. А «низкопоклонцам» ничего не оставалось, как слушать, соглашаться и каяться.

Да, каяться надо было непременно. Признал ошибки, значит осознал – пошумят, пошумят и отстанут. А коли твердо стоял на своем, отстаивал свою правоту, это не спасало: такого упрямца сначала публично унижали, если не помогало, то сдавали органам – не наш человек. Именно таким манером «достали» академика Л.А. Орбели и значительную часть сторонников классической генетики на сессии ВАСХНИЛ 1948 г. Читать их покаянные речи на этой сессии – стыдно, но не столько за них, сколько за нас всех, вместе взятых.

То было настоящей «игрой» с четко расписанными правилами. Это не умничанье от удаленности во времени. Просто на значительной временнн'oй дистанции это видится более ясно. В те годы покаяние, как правило, заканчивалось не понимающими и сожалеющими ухмылками коллег, а реанимационной палатой кардиологической клиники.

Любопытно следующее. Борьба с космополитами была не более чем политической кампанией, она озвучивалась и подавалась в нужной патриотической тональности только для масс. Когда речь заходила о делах серьезных, связанных с работами на военно-промышленный комплекс, то там подобный «патриотический зуд» не только не поощрялся, за него даже наказывали. В военно-технической сфере надо было не презирать западное, надо было брать у них все лучшее, а затем, понятное дело, выдавать за свое.

Так, академика П.Л. Капицу 17 августа 1946 года постановлением Совета министров, подписанным Сталиным, сняли с должности начальника Главкислорода и директора Института физических проблем, в частности, за то, что он занимался «только экспериментальной работой и своими установками, игнорируя лучшие заграничные установки и предложения советских ученых» [341] .

В этом деле выявилась, кстати, еще одна чисто российская «особость». Когда делается что-то крайне нужное и, что важно, срочное, то чиновничество начинает бояться инициативы и всячески глушит собственное творчество тех, кому поручено это дело. А вдруг не получится? А вдруг наше будет хуже? Так и в деле Капицы. Он шел в деле получения жидкого кислорода своим путем. Тут же нашлись доброхоты и завалили письмами-доносами Берию. За Капицу взялись всерьез. Но получился характерный курьез. На Западе знали работы Капицы, ценили их и разработанную им технологию применяли у себя, причем даром. Получилось, что там делали «по Капице», а Капица – под домашним арестом за то, что не копировал западный опыт, а шел в науке своим путем. Такие вот чудеса.

Итак, в 1946 г. был дан старт борьбе с низкопоклонством. Жданов стал учить хорошему литературному вкусу, Сталин занялся вопросами языкознания, а весь ЦК вдруг так сильно возлюбил самую передовую в мире советскую науку, что отечески попенял не знающим себе подлинной цены ученым за низкопоклонство перед Западом, за излишний космополитизм. В науке стали очень популярны дружеские дискуссии, после которых одна из сторон пополняла бараки ГУЛАГа, где доучивалась и перековывалась.

У Сталина и его интеллектуального окружения на все доставало времени. Дел, ведь, после войны особых не было, и можно было почитывать журналы, слушать оперы, смотреть фильмы да щедро раздавать направо и налево ценные указания. Не зря Сталина величали «корифеем советской науки». Только подлинный корифей энциклопедических познаний мог с равным успехом разбираться и в генетике и в западноевропейской философии. Нашего корифея интересовало все, ничто не могло ускользнуть от его всевидящего зрака.

В 1949 г. развернулась постыдная, особенно для ученых, борьба с космополитизмом. Старт дала редакционная статья «Прав-ды» «Об одной антипатриотической группе критиков». Конечно, эта кампания вновь разбудила в душах ученых давно и прочно поселившийся в них страх. «Страх совершить ошибку, страх подвергнуться проработке заразил историков, – пишет В.Б. Кобрин. – Нередко именно страх, а не изучение фактов определял их научные взгляды. Судорожные поиски Б.Д. Грековым концепции, которая понравится “Ему”, – это не только вина, но и беда, большая человеческая трагедия крупного ученого» [342] .

Зловонная волна нещадной борьбы с «безродными космополитами» подняла со дна всю тину и прежде всего привела к рецидиву извечной российской болезни – антисемитизму. Он в конце 40-х – начале 50-х годов разгулялся не на шутку. Еще Бердяев точно подметил, что «в основе антисемитизма лежит бездарность». Так оно и есть. Самые никчемные, самые серые творцы советской науки и культуры с удовольствием напялили на себя псевдорусский кафтан из словесной патриотической шелухи и стали бичевать ею тех, кто еще пытался хоть как-то, не унижая достоинства, делать свое дело…

Любая борьба, развернутая коммунистами под любым соусом, всегда оборачивалась только одним: борьбой с мыслью, схваткой с разумом. И на переднем крае любой такой борьбы всегда оказывалась несчастная наука, ибо разум – как-никак – бытие науки. Лиши науку разума, обезмысли ее, и она мгновенно перельется в иную форму – как бы науки. Противостоять этому безумию было практически невозможно. Оно было всеохватным. Единицы пытались как-то протестовать, еще немногие – «спасительно молчали», большинство же играло во все эти дебильные игры с чувством гордости, с раздутой грудью и высоко вскинутой патриотической головой.