Чтение онлайн

— Что ты делаешь, Мансур? Он ответил:

– Как вы можете очистить себя водой? Ведь преступление вы совершаете своей кровью. Только кровь может очистить. Я очищаю свои руки перед молитвой.

Кто-то сказал:

– Ты дурак! Ты готовишься к молитве или ты готовишься к смерти?

Мансур ответил:

— Молитва и есть смерть. И вы помогаете мне в моей финальной молитве. И ничего нельзя сделать лучше с этим телом. Это тело не может быть использовано лучшим способом, как быть принесенным в жертву на алтарь Божественного. Это будет последняя моя молитва в этом мире.

Когда ему начали отрезать руки, Мансур попросил:

— Погодите минутку! Дайте мне помолиться. Он посмотрел на небо и сказал:

– Прости их, Господи, ведь они не понимают, что творят.

... После такого сильного потрясения Шибли полностью изменился. Он понял чувство Мансура за него. Мольба Мансура за него стала трансформацией.

Двенадцать лет Шибли скитался. Когда он заходил в мечеть, то начинал рыдать так, что вокруг него собирались все люди. Когда его спрашивали:

– Какой грех ты совершил?

Он отвечал:

— Я убил Мансура. Никто другой не был так ответственней за его смерть. Я был подлецом. Я должен был заступиться за него, а я испугался. Я пошел на компромисс со своей совестью и бросил в него цветок.

Человек пришел к великому Учителю Бахауддину, основателю ордена Накшбанди, и попросил помочь ему в его проблемах и в руководстве на пути.

Бахауддин велел ему отказаться от духовных занятий и немедленно покинуть обитель. Добросердечный посетитель попытался протестовать против такого решения.

– Ты получишь знак — это будет тебе наглядным примером, — сказал мудрец, многозначительно подняв палец...

В этот момент в комнату неожиданно влетела птица через открытое окно и начала метаться, не зная, как вылететь. Суфий подождал, пока птица усядется около единственного открытого окна в зале, а затем неожиданно громко хлопнул в ладоши.

Испуганная птица вылетела прямо через окно на свободу.

Тогда Бахауддин сказал:

— Для нее этот звук был чем-то вроде шока, даже оскорбления; ты не согласен?

Один ученик однажды спросил Бахауддина: — Почему Вы никогда не дискутируете с учеными? Бахауддин ответил:

– Было время, когда я делал это регулярно. Я разрушал их убеждения и воображаемые доказательства. Но однажды человек более мудрый, чем я, сказал: "Ты настолько часто и намеренно стыдишь людей языка, что в этом есть монотонность, и, поскольку это не является целью, а ученые продолжают делать ошибки после того, как их авторитет был разрушен, то это не имеет смысла". Он добавил: "Твои ученики находятся в состоянии постоянного восхищения тобой. Они научились уважать тебя. Вместо этого им следовало бы осознать относительную бесполезность таких побед и отсутствие значимости твоих оппонентов. Таким образом, ты в победе потерпел поражение, скажем, на четверть. Восхищение тобой ориентирует их в ненужном направлении и отнимает часть времени, которое они могли бы использовать для восприятия чего-либо более важного. Поэтому ты потерпел поражение пожалуй еще на четверть. Две четверти равны одной половине. Твоя победа является победой только наполовину, а наполовину — поражением".

Это было 20 лет назад. Вот почему я не обращаю ни своего внимания, ни внимания своих учеников на ученых. Наносить удар мнящим о себе ученым, чтобы продемонстрировать их пустоту ученикам, также бесполезно, как и ударять по пустому горшку.

Мастер Бахауддин всю свою жизнь оставался счастливым, улыбка никогда не сходила с его лица. Вся его жизнь была ароматом праздника...

Даже на смертном ложе он весело смеялся. Казалось, будто он наслаждается приходом смерти. Ученики сидели вокруг. Один из них спросил:

— Почему Вы смеетесь? Всю жизнь Вы смеялись и мы не решались спросить, как Вам это удается? И вот даже сейчас, умирая. Вы все же смеетесь. Что здесь смешного?

И старик ответил:

– Много лет назад я пришел к моему Мастеру молодым человеком, семнадцатилетним, но уже страдающим. Мастеру было семьдесят и он смеялся просто так, без всякой причины. Я спросил его: "Как Вам это удается?" И он ответил: "Я свободен в своем выборе, это мой выбор. Каждое утро, когда я открываю глаза, я спрашиваю себя: "Что ты выберешь сегодня — блаженство или страдание?" И так случается, что я выбираю блаженство, это так естественно".

Один суфийский Мастер проходил как-то раз радом с мечетью. Муэдзин был на минарете, по воле случая он упал оттуда на суфийского Мастера и сломал ему шею, а сам остался невредим, даже не поцарапался. Но шея была сломана и Мастеру пришлось лечь в больницу.

Ученики пришли навестить его. Обычно Мастер истолковывал каждую происшедшую ситуацию, поэтому они спросили:

– Мастер, как ты истолкуешь это происшествие? Мастер открыл глаза, улыбнулся и сказал:

– Теория кармы неверна. Она гласит: ты посеешь - ты пожнешь; что посеешь, то и пожнешь. Но это не так. Смотрите! Кто-то упал с минарета, а шея сломана у кого-то другого. Поэтому кто-то может посеять, а кто-то другой — пожать!

Император великой Византийской империи заболел какой-то странной болезнью и в империи не нашлось врача, способного вылечить его.

Во все страны были разосланы гонцы, оповещавшие великих мудрецов и искусных лекарей о симптомах его болезни.

Один посланец прибыл в школу аль-Газали, ибо слава об этом мудреце докатилась до Византии.

Выслушав посланца, мудрец послал в Константинополь своего ученика шейха аль-Арифа. Когда тот прибыл на место, его приняли со всевозможными почестями и тут же ввели в царские покои.

Шейх аль-Ариф первым делом спросил придворного врача о том, какие лекарства уже применяли, и, осмотрев больного, сказал, что нужно созвать всех придворных, и тогда он назовет средство, которое излечит императора.

Все приближенные собрались в тронном зале, и суфий обратился к ним:

— Его Величеству необходимо укрепить веру.

– Его Величество нельзя упрекнуть в недостатке веры, но вера нисколько не помогает ему исцелиться, — возразил духовник императора.

– В таком случае, — продолжал суфий, — я вынужден заявить, что на свете есть только одно средство для спасения императора, но оно такое страшное, что я не решаюсь его назвать.

Тут все придворные принялись его упрашивать, льстить ему, угрожать, и, наконец, он сказал: