Чтение онлайн

— Тоже удумала, — ужаснулась я, когда снова смогла дышать. — Ты что, спятила? Ты хоть раз с мужем своим спала за эти… ну, шесть-девять месяцев?

Жозефина кивнула.

— Я умираю…

— Да погоди, может, и нет. — Должна же я была хоть как-то ее утешить. — Давай мы с тобой нормально родим, а потом обрадуешь своего рогоносца.

— Бастардом? — Да у нее даже силы на гнев появились! 

Всю жизнь я работала на женщин, на их наряды и красоту, на их самомнение и вроде бы даже значимость. Всю жизнь я не понимала женской логики. Как могла ждущая ребенка женщина намереваться избавиться от него таким варварским способом лишь потому, что зачала его не от мужа? Как будто муж мог потребовать генетической экспертизы. Мне доводилось читать статистику, пусть статистикой ее можно было назвать с натяжкой: каждый четвертый мужчина воспитывает не своего ребенка, и что, от кого-то от этого убыло? С супругом она в нужное время позанималась чем надо, с другой стороны, ну все же тут в курсе. Заложат все равно.

До меня дошел окончательно весь смысл поговорки «век живи, век учись». Всю глубину человеческой глупости за мои пятьдесят прожитых лет было не познать, этого срока все-таки было мало.

— Да кто это знает-то, кроме тебя, дура? — крикнула я. Впрочем, рассуждать, что делать с младенцем, было пока преждевременно. — Все, закончили с предысторией. 

Я умудрилась распутать завязки на своей юбке и швырнула ее на пол поверх брошенной туда же своей накидки, которая показалась мне слишком грязной для роженицы. Да, все же огромный плюс то, что тут туалет намного чище, чем нередко у нас.

— Давай сползай и ложись. Вот так. Осторожно. Да, и юбку сюда, ноги в стороны. — Дальше мне предстояло что-то там посмотреть, если бы я еще что-нибудь понимала… 

Я смотрела с умным лицом туда, куда никогда не заглядывала ранее, с такого ракурса — определенно. И ничего не видела из того, что было бы надо. И руки у меня была грязные.

Когда я уже почти что признала, насколько все бесполезно, послышались шаги, и в туалет влетел расфуфыренный мужик, а с ним — несколько дам, и все окружили роженицу, а меня оттерли в сторону. Я сама отползла, как была, на коленях, и мне очень хотелось надеяться, что эти люди знают, что делать.

Мужик оказался не мужем и не отцом ребенка, а все-таки доктором. Это я поняла по тому, как он расторопно полез осматривать Жозефину.

— Руки! — крикнула я, но на меня, конечно же, никто не обратил внимания. — Руки вымыл?

С таким же успехом я могла бы спрашивать китайца по-эскимосски. Но доктор свое дело знал. Он быстро распорядился привести слуг и вынести Жозефину куда-то.

— Что вы собираетесь делать? — схватила я доктора за рукав. — Ее можно спасти?

— Нет, милое дитя, — ответил доктор так покровительственно, что я второй раз потеряла дар речи. — У нее выбор только дать жизнь младенцу и покинуть этот мир.

Я на секунду прикрыла глаза. Все сериалы, которые я видела, были про современность. Стимуляторы, стерильные операционные. Что угрожало жизни Жозефины кроме сепсиса и…

— Руки, — быстро сказала я. — Мойте руки. Мойте руки спиртом. Есть спирт? И еще… — Должно было быть что-то еще. — Вы будете извлекать младенца из чрева?

Крик Жозефины заглушил мои последние слова, но доктор расслышал. Лицо у него было странным, но я списала это на то, что он не предполагал услышать такие советы от какой-то девицы без юбки.

— Да, дитя, — протянул он удивленно. — Откуда вы знаете?

— Вы должны зашить матку. Понимаете, нет? Она не заживет сама. Вы должны делать все чистыми руками и зашить матку. Тогда у нее будет шанс. 

Где я это читала и откуда оно всплыло в моей памяти? Главное — вовремя. Я даже вспомнила имя врача, который первый начал делать кесарево сечение живым женщинам в нашем мире: Амбруаз Паре. Видимо, здесь этот этап уже миновал, потому что врач знал о кесаревом сечении, но пока они не додумались до того, до чего и у нас дошли не раньше девятнадцатого века. Удалять матку, а позже — зашивать ее. Сможет ли он ее зашить?

— Не сможете зашить, удалите. У нее уже есть двое детей и будет третий. Но если оставите разрез, она умрет. 

Это было странно, но доктор, хоть и смотрел на меня так, как смотрел бы шеф-повар на того, кто взялся ему рассказывать способы чистки моркови, вполне вежливо мне кивал. Я сказала себе — он согласен и он прислушается, а не просто решил от меня отвязаться. Если бы он не придал моим словам никакого значения, он бы просто ушел, не дослушав, но он принял к сведению. Надежда была.

Туалет опустел, только какая-то девица решила, что хуже не будет, если она тоже сделает насущные дела. Я вышла и, к своему удивлению, увидела Пьера. Он стоял в той же позе, в какой я его и оставила, и этот человек был непрошибаем. Опасен, подумала я, он мне очень опасен. За попыткой спасти жизнь и младенца, и матери я забыла о том, что мне самой угрожало.

— Вы бы оделись, ваша милость, — заявил он, оглядев меня с ног до головы, и я только сейчас вспомнила, что сняла свою юбку, чтобы не слишком ее изгваздать. 

Пришлось вернуться. Совсем спасти одежду не получилось, но, к счастью, испачкала я в основном ее внутреннюю часть, и хотя надевать на себя это было противно, выглядела я снова прилично. Потерплю.

Я вышла, и мы двинулись дальше. 

Дворец был… да, бедноват. Скуповат, сероват, сыроват. Насколько я имела представление о дворцах, а я любила и польские, и немецкие, и французские замки, такие похожие и разные одновременно. Но здесь не было ощущения целостности. Вот — я нашла наконец верное слово. Везде, где бы я ни была, было впечатление жилого дома, с хозяевами, со своей атмосферой, будь то помпезность Версаля, роскошь Петродворца или холодная британская сдержанность. А этот королевский дворец напоминал мне казенный дом.

Мне пришлось побывать на знаменитой даче Сталина. Нет, в отличие от окружавших меня туристов, я была равнодушна к этому этапу истории. Что было, то было, меня не пугал и не восхищал «дух», мне в принципе было без разницы, кто там жил. Мне было интересно — как жил. Как не сбегал из этого места. Потому что ни грошовый мотель, ни больничная палата, ни общая спальня пионерского лагеря не могли сравниться с помещениями — никакими. Есть такая характеристика — «никакой». Как будто вокруг ничего нет, что видел, что не видел, неважно, каким деревом отделаны стены и что в окнах хрусталь вместо стекла. В квартире завзятого холостяка, где только матрас и килька в банке на старой газете, больше жизни и больше воздуха. 

Вот этот дворец был таким. Как та самая дача, и тогда я сказала экскурсоводу — представляете, я нашла новое значение выражению «казенный дом». Дворец тоже казенный дом, словно ту дачу перенесли на три века назад и расширили странной магией, напихали в нее людей, но забыли вдохнуть в нее нечто, что делает коробку — домом.

Не вазочки, фотографии или обои в цветочек. Нет. Забыли дать дому хозяина, человека, людей, даже в тюремной камере, вероятно, не так безлико, что есть, что нет. Дворец на меня давил, да и дворцом я его не могла назвать. Здание. Помещение.