Чтение онлайн

Девушке приятно стало, что не забывают ее. Она взялась было за ремень, но, взглянув на казака, опустила руку. Она разглядела на Михаиле противогаз, на поясе у него висели три гранаты, два диска патронов, фляга, лопата, немецкий парабеллум и за плечом — автомат.

«Он еще и мою сумку хочет нести, — подумала Вера. — Нет, война не прогулка. Тяготы войны должен нести каждый».

Михаил споткнулся в яму. Ледяная вода налилась в сапоги. Элвадзе помог ему вылезти — и опять как ни в чем не бывало они шагали, шагали.

Болото кончилось. Казаки долго еще пробирались лесом, пока, наконец, не дошли до шоссе. Было четыре часа. Пермяков приказал установить пулеметы, выставить охранение и рыть окопы на краю леса.

— Ох, и погодушка, — вздохнула Вера, выливая из сапога воду.

— Не погода — собачья смерть! — Михаил, сидя на кочке, выкручивал портянки.

— Не погоду брани, а Гитлера, — сказал Элвадзе. Он хотел помочь Вере стянуть второй сапог.

— Не нужно, — сказала она, отстранив его руку.

— Устали? Ноги промокли? — спросил Елизаров. Он достал из кармана носки и протянул девушке.

— Зачем? Не надо. У вас ведь тоже мокрые ноги.

— Надевайте, надевайте. Я привычный к воде: на Дону и родился и вырос. А вы можете простудиться.

Элвадзе подтянул ремень и, проворно повернувшись к Михаилу, весело спросил:

— Ужин подавать?

— Прошу. А что за меню?

— Что вашему сердцу угодно. — Грузин открыл брезентовую сумку, висевшую у него на боку. — Пожалуйста, окорок по-солдатски, — достал он из сумки кусок сала, — шашлык на гранатном соку, — открыл банку консервов, — свежие овощи, — положил луковицу.

— А что вам угодно? — обратился Элвадзе к Тахаву.

— Давай бишбармак [5] , — отозвался Тахав.

— Пожалуйста. В моей сумке-самобранке все есть, — достал Элвадзе кусок помятого промокшего хлеба.

— Вера, поднимайтесь, — сказал Михаил. — Сандро, фляга жива?

— Жива-здорова, шлет свой поклон! — налил Элвадзе спирту в крышку фляги. — Первый поклон санитарной службе.

— Вера Федоровна, согревающий компресс. — Слегка дотронулся Михаил до плеча девушки.

Вере не хотелось двигаться. Мокрая и продрогшая, она вздремнула, прислонившись к стволу ветвистого дуба. Она нехотя выпрямила спину и тихо спросила:

— Куда компресс?

— Вот сюда, — щелкнул Михаил себя под горло.

— Не буду. — Вера закрыла глаза и опять прислонилась к дубу.

— Стой, казаки! — крикнул Тахав. — Не годится курсак набивать без командира. Пойду позову.

Михаил, сидя на корточках перед девушкой, упрашивал:

— Выпейте наперсток, теплее будет.

Вера выпила глоток разведенного спирта. Ей стало теплее. Захотелось есть.

— Спасибо, — сказал Элвадзе. — Пробу сняли. Теперь можно всем?

— Можно, — махнул рукой подошедший Тахав. — Командир приказал ужинать. Давай, — протянул он руку к фляге.

— Мал стаканчик, — крякнул Тахав, опрокинув порцию в рот.

— Ровно двадцать пять грамм, — поднес Сандро Вере вторую. — Прошу: первая для тепла, вторая для смелости.

— А третья? — перебил Михаил.

— Третья для драки, но ты не бойся, больше не получишь.

— Мне давай третью, для песни, — взялся Тахав за флягу. — Давай, давай… Спасибо. Эх, спел бы я песню, да нельзя: фриц услышит.

— А ты тихонько, чтобы не услышал.

— Разве шепотом? Слушайте:

Уфа кайда, Уфа кайда? Уфа биик тавларда.

Протяжный, с тоскливым оттенком башкирский напев врезался в память Михаила. Он стал напевать его и спросил:

— А слова какие?

— Уфа где, Уфа где? Уфа средь высоких гор. Биик тав — высокая гора, — пояснил Тахав.

— Тахав — биик тав, — срифмовал Михаил. — Спой еще что-нибудь, только так же тихо.

Башкир, сощурив глаза, продолжил песню и перевел ее на русский язык:

В Уфе живем мы, веселимся. В Пермь поедем — город свой. В Сибири будем — возвратимся. Сибирь — тоже край родной.

Подошел Пермяков. Михаил поднялся, уступив ему место, а себе сгреб кучку валежника и сел на нее. Пермякову приятно было ощущать уважение подчиненного, которого он так резко пробирал. Он хорошо понимал, что Михаил после горького урока верно служит, а не выслуживается.

Пермяков достал записную книжку, вырвал листок, написал на нем время смены постов и передал Элвадзе, назначенному разводящим. Пермяков пожелал всем спокойно отдохнуть и сказал, чтобы позаботились о Вере.

— Не замерзнет, — сказал Михаил, — сделаем постель, как в гостинице.

— Я сестре свою плащ-палатку дам, — подхватил Тахав.

Дождь перестал. Плыл легкий туман, дул ветерок. Шелестели листья деревьев. Гудели провода на столбах. Михаил ломал ветки. Брызги, словно холодные стеклышки, падали ему на лицо, за воротник, в рукава. Он набросал на мокрую землю ветки, положил вместо подушки санитарную сумку и почтительно сказал:

— Ложитесь, Вера Федоровна… Не так укрываетесь, — заметил Михаил, вспомнив, как учил его Пермяков. — Снимите шинель, одну полу под себя… Так. Этой полой завернем ноги, — укутывал он неопытную фронтовичку.

— Спасибо. А где сами ляжете?

— Где-нибудь.

— Ложитесь здесь. Боязно мне…

Михаил накинул на девушку плащ-палатку и лег рядом.

Послышался треск мотоцикла.

Пермяков вскочил и побежал к дороге.

Элвадзе и Елизаров кинулись за ним.

Прорезая тьму светом фары, мотоцикл несся вдоль озера по шоссе как метеор. Часовой вскинул винтовку.

— Не стрелять, — предупредил Пермяков. — Поймать немца живым. У вас провод есть? — спросил он Михаила.

— Вот он. Я аркан на него накину.

— Не попадете. Бегом на ту сторону дороги, привязывай конец за дерево. Этот конец я привяжу.

— Есть! — Елизаров нырнул в темноту.

Михаил с нетерпением смотрел то на подскакивающий красноватый свет фонаря, то на шнур, протянутый через дорогу: «Заметит немец или нет?» Он притаился за толстой сосной. На провод садились мелкие капельки влаги.