Чтение онлайн

— Наши люди знают о том, что вы подделали мое заявление. Мне хочется застрелить вас. Но я вынужден доставить вас в комендатуру, — с ненавистью выдохнул Елизаров. Он терял самообладание. — Выходи, — указал он пистолетом на дверь.

Рядом с дверью была уборная. Роммель сделал болезненную гримасу, извинился за нескромную надобность, попросил разрешения и шмыгнул в уборную. Там он закрыл дверь и вылез в окно. Но убежать не успел — догнала пуля Любека, попавшая в ногу.

Жидкий белесоватый туман, наплывший с Эльбы, рассеивался. Небо прояснилось. Сторож выключил уличные лампочки. Разом заревели гудки двух заводов. На улицах появились рабочие.

Любек с дворником внесли стонущего Роммеля обратно в дом Гертруды.

— Фрау Гемлер, спросите своего «племянника», за что он хотел удушить вас? — потребовал Елизаров.

— Не знаю. Я ничего плохого не сделала ему, — оправдывалась Гертруда, как перед судом.

— Вы, фрау Гемлер, отлично знаете гитлеровский кодекс: мешающих и ненужных разведчиков убивают. Вы для Пица-Роммеля теперь не нужны, стали помехой.

— Ради бога, если вы хотите оставить его здесь, меня лучше отвезите в тюрьму, — простонала Гертруда.

Воскресенье было необыкновенное. С раннего утра люди от мала до стара валили на улицы, собирались у заводов, учреждений, становились по шесть человек в ряд и направлялись на новую площадь, полукругом простиравшуюся против магистрата.

На тихом весеннем ветерке шелестели голубые стяги с оттиснутыми на них словами: «Мир и дружба». У каждого горожанина в руке был маленький флажок голубого цвета с теми же двумя словами.

На площади, перед самым магистратом, стояли две пятитонные машины, словно приклеенные одна к другой. Борта задрапированы кумачом. По верхнему краю бортов калачом свит белый сатин. Над ним висел белый, точно из кости, микрофон, похожий на кувшинчик.

К импровизированной трибуне с гулом подползло десятка два тракторов «Сталинец». Их гнали молодые крестьяне окрестных деревень со станции. Они поставили машины в ряд, заглушили моторы и влились в строй городских жителей.

На трибуну по дощатой лесенке поднялись Больце, Торрен, Вальтер и другие почетные люди города. Среди них была бывшая кухарка Берта. После всех поднялся на трибуну Пермяков, стараясь быть не замеченным.

К микрофону подошел бургомистр Больце. Он был в белой сорочке, заправленной в широкие светло-серые брюки. На левой стороне груди голубела продолговатая ленточка с треугольным верхним концом. На ленте блестели те же слова, что на стягах и флажках: «Мир и дружба». Больце прижал руку к груди: сильно билось сердце, у старого рабочего шалили нервы. Радостные впечатления его волновали до слез. Больце раза три всей грудью вдохнул свежий воздух, окинул взором ряды собравшихся.

Колонны уходили в прилегающие улицы. На заборах и крышах сидели ребятишки, подростки, помахивая флажками. «Наверно, ни в одном доме не осталось никого», — подумал Больце и дрожащим от радостного волнения голосом сказал:

— Митинг, посвященный месячнику советско-германской дружбы, объявляю открытым.

В воздухе разлились звуки медных труб. Сводный оркестр исполнил гимны двух народов. Плавно с постепенно нарастающим шумом, как усиливающийся прибой, загремели раскаты аплодисментов. Больце взял себя в руки и говорил уже спокойнее:

— Дружба укрепляется делами. Гитлер в Сталинград посылал танки, а нам из этого города русские прислали тракторы, — бургомистр обвел взглядом машины. — Честные немцы как по эту, так и по ту сторону Эльбы отдают салют миру и дружбе. Но среди нас были, а может, и сейчас есть, враги и дружбы и мира. Они бросали камни под машину. Но машину мира не остановить!

В весеннем воздухе многоголосо прогудело могучее слово «мир». Все подняли руки с флажками. Над головами заполоскались стяги. Загремели звуки фанфар.

На трибуну поднялся инженер Штривер и подал Больце листок бумаги. Конструктору предоставили слово.

— Сталинград прислал тракторы. А мы сделаем для Сталинграда планетарий.

Штриверу надо бы еще сказать, что рабочие, инженеры радиозавода поручили сообщить на митинге об успешном серийном производстве телевизора «Штривер», но не решился и сошел с трибуны.

Берта стояла рядом с Пермяковым. Она дрожала от волнения — скоро ее выступление. Ее просили рассказать о своей жизни. Она согласилась, всю ночь готовилась, писала, переписывала речь. Берта собиралась сказать, что ее мать бедная крестьянка, а она кухарка. Все это правда. Но Берту тревожило другое. Люди подумают не о том, кто ее мать, а кем стала дочь Берты. Не хвались матерью, а хвались дочерью. А дочерью не только хвалиться, но имя ее произносить стыдно — народу вред делала. Хотя народный суд простил ее, раскаявшуюся в заблуждении, но мать еще не сказала слова прощения. Тяжело отвергнутую прижать к груди. Берта после суда взяла к себе свою Катрину. Жили они вместе, но боль стыда не унималась. Часто боль усиливалась, когда Берте приходилось слышать о своей дочери: «Это та, которую судили».

— Выступите? — тихо спросил Пермяков Берту.

— Я не знаю, что и сказать.

— Правду жизни.

— Правду жизни? — повторила про себя Берта слова коменданта и посмотрела вокруг.

Возле нее на трибуне стояли почетные люди — люди труда и чести. Среди них она, бывшая кухарка. Вот она — правда жизни. А зачем о ней говорить? Многие об этом знают, писали в газете. Сейчас, с минуты на минуту, предоставят ей слово, а у нее еще двоится в голове. Больце посмотрел на Берту и объявил, что выступит директор столовой, бывшая кухарка Берта Вессель.

Слова бургомистра совсем смутили ее. Сказано, кто она была и кем стала. Берта подошла к микрофону, несмело обвела глазами собравшихся. Какой океан людей! Все смотрят на нее, что-то- говорят, перешептываются. Берте казалось, что говорят о ней: «Та самая, дочь которой судили». Сердце забилось сильнее, жарко вдруг стало ей. В памяти как будто сохранились только два слова, сказанных комендантом: «Правда жизни». Этими словами Берта и начала первое свое выступление перед народом:

— Я скажу о правде жизни. Кухарка говорит по радио, — почему-то взялась она за микрофон. — Но мне стыдно перед вами: дочь моя была прислужницей фашистов. Люди говорят: мать не ответчица за дочь, а я скажу: ответчица! Она должна учить детей понимать врага и друга, понимать добро и зло. Каждая мать теперь должна заставить понять своих детей, что самое большое зло на свете — фашизм. Если бы я об этом подумала раньше и внушила своей дочери, такой горька правды не было бы в моей жизни.

Берта отошла от микрофона, взялась за высокий борт трибуны и, глядя на людей, подумала: «Что они скажут»? Слов Бёрта не слышала, но она видела, как женщины, стоявшие в первых рядах, кивали ей головой в знак согласия с ней. К Берте подошел Пермяков и сказал:

— Зачем так подробно говорили о себе, о дочери? Это же тяжело…

— Иначе я не могла. Сердце мое разрывалось.

Выступил Пермяков. Ой говорил спокойно, просто — беседовал с немецким народом.

— Чтоб не бушевали пожары, люди создают дружины. Чтоб не разбушевалось пламя новой войны, надо создать такую дружину, которая предотвратила бы его. Такой дружиной могут стать защитники мира в каждой стране. И если между нами будет дружба, то мирового пожара не будет никогда.

Митинг закончился. Штривер стоял возле трактора, читал на серебристой планке: «Сталинец». Он не мог осмыслить душу советских людей, приславших эти машины немцам. К тракторам подошел Пермяков.

— Как вы находите нашу технику? — спросил он.

— Техника совершенная. Вы, русские, сильны. Это я понял, когда был в вашей Советской стране, в Москве. Но мне еще не понятна ваша политика: вчерашним врагам вы помогаете теперь, как друзьям, — открылся Штривер.

— И вы начинаете помогать Сталинграду. Спасибо! Кстати, мы никогда не считали немецкий народ врагом. Врагами всегда оказывались алчные боги капитала, — сказал Пермяков.