Чтение онлайн

— Эй, больная, — я не знаю, зачем зову ее. Просто она поднимает на меня взгляд, и я вновь подвисаю на одну лишнюю секунду. Глаза у нее бешеные. Раньше не замечал, наверное.

— У вас все в порядке? — раздается где-то за спиной.

— Ян, ты, что ли? — я узнаю голоса знакомых парней из универа.

И пока отвлекаюсь на миг, Ланская накидывает капюшон на голову и, как черный плащ, исчезает в сумерках.

Мика

Liili — Hot

AMELI — Сильная

Капли остервенело бьют мне в лицо. Капюшон уже не спасает, я промокла насквозь, но продолжаю идти. Хочу убраться подальше от Бессонова и его дружков. Хочу сбежать от проклятого чувства дежавю, которое преследует меня в такую погоду.

Тогда тоже лил дождь…

— От пяти до двенадцати! — слышу я в голове крик дяди Саши, папиного друга, юриста, который занимался их с мамой разводом, и хозяина милого лабрадора по кличке Жека, что жил по соседству и облизывал мне руки в тот миг, когда все произошло. — От пяти до двенадцати лет тюрьмы, потому что он пьяный в хлам!

День, разделивший мою жизнь на до и после, день, когда мне пришлось сделать взрослый выбор, был совершенно обычным днем. Я возвращалась со спортивной площадки, где часто катаюсь по вечерам на роликах. Небо затянуло, раньше стемнело, стал срываться дождь, и я ускорилась, но не смогла пройти мимо Жеки, с которым мы и поспешили к месту происшествия.

Я никогда не забуду ту картину: тело Наташи целиком из ломаных линий, черные, как ночь, пятна крови на асфальте, машина, ревущая сигнализацией, и обнимающий в приступе истерики бутылку отец. На коленях. Помню, что первой мыслью, как ни странно, был совсем не страх. Я подумала о том, что папа мне соврал. Снова. Два дня назад он пообещал бросить пить и на моих глазах слил все спиртное в унитаз. Даже из самых укромных тайников, о которых я все знала. И вот спустя сорок восемь часов он нарушил свое слово. Очнулась я, когда дядя Саша кричал про тюремный срок, а затем спросил, есть ли у меня права. Но их у меня не было.

— Уводи его! И сделай все что угодно, чтобы он мог связать два слова к приезду полиции!

— Но…

— Все. Что. Угодно!

— А скорая?

— Я сделаю все! Уведи его, пока никто вас не увидел!

В следующую секунду дядя Саша уже полез в открытый автомобиль осматривать салон, а я, подгоняемая паническим страхом, сумела дотащить отца до дома, не снимая роликов.

Наверное, я уже тогда понимала правду, но мозг с таким рвением зацепился за версию дяди Саши о том, что машина скатилась сама. Я так хотела в это поверить, что солгать оказалось очень легко. Ложь, которая потребовалась от меня, состояла из четырех букв: короткое «дома» на вопрос, где находились мы с отцом, когда его автомобиль сам скатился по склону и сбил пешехода.

Для папы все закончилось быстро и безболезненно — не без помощи дяди Саши суд приговорил его к условному сроку на год и шесть месяцев по ряду смягчающих обстоятельств. Хотя до этого случая я и подумать не могла, что водитель, не сидя за рулем, может нести такую серьезную ответственность за свой автомобиль. Ту же, какую бы нес, сделай он все собственными руками.

С привычным для папы затворничеством его жизнь практически не изменилась за исключением обязательных отметок в каждый первый вторник месяца в уголовно-исполнительной инспекции. Его жизнь не изменилась. В отличие от моей.

Я никогда не забуду горящий взгляд Бессонова, кинувшегося на меня посреди университетского коридора. На глазах у всех. Я слишком точно помню его ладонь на моей шее, которая перекрыла кислород. И синяки, что сходили еще неделю — мне пришлось носить водолазки, чтобы не привлекать к себе еще больше внимания.

Внимание, о котором я, как и любая второкурсница, так сильно мечтала, стало ненавистным. Я старалась превратиться в тень, чтобы слиться с серыми стенами. Я так горячо желала, чтобы меня попросту никто не замечал. Но Бессонов запустил необратимый процесс, и теперь каждый после вожака стаи и самого популярного парня универа посчитал нужным ткнуть меня носом в дерьмо.

— Я знаю, что это сделал он, — белым шумом шелестел в ушах его злющий голос. — Я знаю, что ты соврала. — Вкупе с болью это звучало как обещание бесконечной ненависти, которое он держал. И несмотря на все это, я ни о чем не жалею. Это был мой выбор. Ради папы я соврала бы снова.

Резко отскочив от летящих в меня брызг, которые, обогнав, оставляет за собой черный автомобиль, я успеваю перебрать в голове пару десятков неласковых слов и от обиды показываю ему вслед средний палец. И тут же прячу его, когда понимаю, что у машины загораются стоп-огни. Даже пячусь вместе с видавшим виды мерином, который сдает назад, потому что знаю его хозяина. У какого еще придурка в городе на заднем стекле будет наклеен страшный зубастый волк?

— Далеко, смотрю, не уплыла, — раздается из опущенного окна автомобиля, откуда выглядывает самодовольная (и совершенно, блин, сухая) морда Бессонова.

— Отвянь, — отмираю я и, наплевав на лужи по щиколотку, иду дальше, но меня снова подрезают.

— Сядь, есть разговор.

— Мне не о чем с тобой говорить.

Бросив это, я оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, как перепрыгнуть болото, окружившее меня, но не тут-то было. Очень внезапно раздается автомобильный гудок, который сильно бьет по барабанным перепонкам, и я подпрыгиваю на месте.

— Ты в своем уме? — яростно шиплю я на Бессонова.

— С утра был. Садись.

Он тянется к двери и толкает ее, а мне становиться лишь страшнее сделать один-единственный шаг.

— Я мокрая.

— Я очень рад, что нравлюсь тебе, но…

Идиот.

Я уже собираюсь отступить назад, только бы избавить себя от неприятной компании, когда у меня от затылка и вниз до самых пяток разбегаются мурашки.

— Мика! — Во всем виноват его голос, которым Бессонов произносит мое имя.

Он вообще звал меня когда-то по имени?

Я вроде бы и взвешиваю в голове варианты, как избавиться от него, на деле же… разве у меня есть другой выход? Вокруг стремительно темнеет, дождь усиливается с каждой минутой, а промокшие ноги грозят насморком и температурой. В машине Бессонова хотя бы тепло и сухо.

С этой мыслью я падаю на переднее сиденье, и в нос бьет резкий запах кожи и приторного ароматизатора из пузырька, свисающего с зеркала заднего вида. А я напрягаюсь и дышу через раз, потому что обивка салона напоминает те самые жуткие офисные диваны, на которых не шелохнешься без непристойных звуков.

Каждая клеточка в моем теле кричит мне бежать оттуда. Но я остаюсь.

Машина трогается с места, а Бессонов по-прежнему молчит. Тишину между нами нарушают лишь гневный стук капель дождя по лобовому и сильно приглушенная песня группы «Bring Me The Horizon», которую я часто слышала из-за стены. Но я не возражаю, пусть Ян и дальше пялится на дорогу — она скользкая, лишним не будет. Я слишком напряжена для диалогов.

И имею право!

Сколько раз мы с вожаком стаи находились так близко друг к другу? Один раз, когда он включил Отелло? Но и там была целая толпа зрителей. Второй раз в четырнадцать тоже вряд ли считается — он разбил мне сердце за три жалкие минуты, а потом я уже изо всех сил улыбалась ему с Наташей, которая привела сына с собой, чтобы поздравить меня с днем рождения. Она даже не догадывалась, как сильно я не хочу видеть того, кто хладнокровно убил мою детскую симпатию. И вот сейчас я сижу рядом с ним так близко, что могу разглядеть выведенное курсивом слово «судьба» на английском у него за ухом. Таких мелких татушек на его теле много. Я насчитала семь на пляжной фотке, которая случайно попалась мне в интернете: «спорт» на голени, «семья» под сердцем, «свобода» на тыльной стороне руки, между большим и указательным пальцем. Еще была «сила» на плече, «братство» на шее, «жизнь» на запястье и эта самая «судьба». Но, по-моему, их определено больше. Я так думаю.