Чтение онлайн

Молодая женщина, трепетная и немая свидетельница происшедшего у неё на глазах, не знала, что ей предпринять, чтобы спасти своего мужа от смерти, и, взяв на руки всё ещё плакавшего ребенка, в заботах о нём пыталась отвлечься от своих грустных мыслей. Ребёнок, вспоминая о яблоке, которым он часто играл, так залился слезами, что матери волей-неволей пришлось дать ему золотое яблоко. Жадная рыба { 59 } увидела и его, и, решив, что оно красивее двух других, снова стала добиваться, чтобы и это было подарено ей, и наговорила столько всего, и проявила такую настойчивость, что мать, не посчитавшись с сынишкой, уступила его игрушку сирене. И та, пообещав Дораличе показать ей мужа во весь рост и не желая нарушить своё обещание, приблизилась вплотную к галере и, немного приподняв спину, открыла взору Дораличе всего Фортуньо. Тот, увидев, что он на этот раз над волнами, и почувствовав себя на спине у сирены свободным, возликовал всей душой и, не потеряв ни мгновения, воскликнул: "О, если б я был орлом!" Едва он произнёс эти слова, как тотчас же стал орлом. Поднявшись в воздух, он проворно взлетел на мачту галеры.

Спустившись с неё, Фортуньо на глазах у всех мореходцев вернулся в своё прежнее состояние и сначала крепко обнял и расцеловал жену с мальчуганом, а затем и всю судовую команду. Радуясь, что Дораличе обрела, наконец, своего мужа, все они возвратились в королевство её отца. Как только они вошли в гавань, зазвучали трубы, кастаньеты, барабаны и другие музыкальные инструменты. Услышав это, король удивился и, охваченный недоумением, силился угадать, что это значит. Вскоре, впрочем, явился гонец, сообщивший ему, что его зять Фортуньо прибыл вместе с его обожаемой дочерью. Сойдя с галеры, все отправились во дворец, где их встретили с превеликой радостью и ликованием. Спустя несколько дней Фортуньо отбыл в родные места и, обратившись там в волка, в отместку за нанесённые обиду и оскорбление пожрал свою названную мать Алкию и братца своего Валентино. Вернувшись затем в прежнее своё состояние и сев на коня, он воротился в королевство своего тестя, где вместе со своей дорогой и обожаемой Дораличе долгие годы жил да поживал в мире и благоденствии к величайшему обоюдному удовольствию.

Едва Альтерия довела до конца своё трогательное и пространное повествование, как Синьора приказала ей заключить его положенною загадкой. И сияющая Альтерия с весёлым лицом произнесла следующее:

Выслушав предложенную Альтерией превосходную и замечательную загадку, все стали по-разному её толковать, и кто говорил одно, кто - другое, но не нашлось никого, кто бы постиг её смысл. Поняв, таким образом, что её загадка остается никем не разгаданной, очаровательная Альтерия, чтобы дольше не томить общество, молвила: "В предложенной нами загадке, господа, подразумевается в действительности не что иное, как льстивая и вкрадчивая сирена, каковая обитает в морских волнах и являет собой весьма приятное с виду создание, ибо лицо, грудь, туловище и руки у неё как у прелестной девушки, и всё остальное - как у чешуйчатой рыбы, и она прежестокое существо. Поёт она сладкогласно и, усыпив своим пением моряков, увлекает их, усыпленных, в морскую пучину". Услышав тонкое и мудрое разъяснение прелестной Альтерии, все в один голос похвалили её и признали на редкость находчивой и остроумной. Поднявшись на ноги с невозмутимым и ясным лицом, она поблагодарила за то, что её благосклонно выслушали, после чего направилась к своему месту и села. Едва она уселась, как Синьора приказала Эритрее последовать установленному порядку. Покраснев и уподобившись розе в ранний утренний час, та начала свою сказку так.

Сила правды такова, что, согласно сказанному в священном писании, скорее прейдут земля и небо, чем правда не выйдет наружу { 61 }. И таково могущество правды, что она, как пишут мудрецы мира, побеждает время, а не время её. И подобно тому как влитое в сосуд масло всплывает поверх воды, так поверх лжи всплывает и правда. Никому не следует удивляться такому моему началу, ибо мне вспомнилось преступление одной дурной женщины, которая, рассчитывая своим притворством и лестью заставить бедного юношу сказать ложь, заставила его сказать правду и осталась, как низкая женщина, вконец посрамленной, о чём я и расскажу в нижеследующей моей сказке, каковая, надеюсь, при случае окажется для вас скорее полезной, нежели вредной.

В Бергамо, городе Ломбардии, почтенные дамы, не так давно проживал богатый и влиятельный человек по имени Пьетромария ди Альбани. У него было два сына, одного из которых звали Эмильяно, а другого - Лукаферо. Было у него также и два не очень далеко от города отстоявших поместья, одно из которых называлось Горэм, а другое - Педрэнк. Оба брата, то есть Эмильяно и Лукаферо, после смерти их отца Пьетромарии поделили между собой названные поместья, причём Эмильяно по жребию досталось Педрэнк, а Лукаферо - Горэм. У Эмильяно была великолепная отара овец, много резвых телят, а также стадо дойных коров. Надзирал за телятами и коровами Травальино, человек истинно честный и преданный, который ни за что на свете не произнёс бы лживого слова, и он с таким усердием смотрел за стадами, что никто не мог бы сравниться с ним в этом.

Держал Травальино при коровьем стаде много быков, среди которых был один - чистый красавец, и Эмильяно так любил этого быка, что не пожалел чистого золота, чтобы вызолотить ему рога, и, когда Травальино появлялся в Бергамо, Эмильяно не забывал спросить его о своём быке с позолоченными рогами. И вот как-то случилось, что, когда Эмильяно беседовал с братом своим Лукаферо и несколькими приятелями, пришёл Травальино и подал знак Эмильяно, что хочет ему кое о чём сказать. Отойдя от брата и друзей, Эмильяно подошёл к Травальино и вступил с ним в длительный разговор. И поскольку Эмильяно уже не раз поступал так, покидая друзей и родичей и уходя разговаривать с пастухом, Лукаферо никак не мог это стерпеть. И вот однажды, распалённый гневом и раздражением, он сказал Эмильяно: "Немало дивлюсь я на тебя, Эмильяно, что ты больше считаешься с каким-то пастухом-проходимцем, чем с единственным братом и своими близкими друзьями. Ведь не один-единственный раз, а добрую тысячу, если можно так выразиться, ты оставлял нас на площади в разгаре игры, как скотину, которую ведут на убой, и предпочитал пуститься в разговор с этим неотёсанным и безмозглым Травальино, своим прислужником, как если бы вам надо было вершить наиважнейшие на свете дела, тогда как в действительности цена им ломаный грош".

На это Эмильяно ответил: "Лукаферо, брат мой, не нужно так яростно на меня нападать, понося Травальино бесчестящими его словами, ибо он глубоко порядочный юноша и я им весьма дорожу как из-за его способностей и безупречной честности во всём, касающемся меня, так и потому, что ему присуща некая особая и редчайшая добродетель, а именно - за все блага мира он никогда не согласится произнести хоть единое слово, которое было бы ложью. Кроме того, у него множество и других достоинств, которые заставляют меня отдавать ему должное, и посему не удивляйся, если я с ним ласков и сердечно к нему расположен". Выслушав эти слова, Лукаферо пришёл в ещё большее раздражение; и тот и другой чрезмерно разгорячились, и дело чуть не дошло до оружия. И поскольку, как сказано выше, Эмильяно превозносил до небес своего Травальино, Лукаферо сказал Эмильяно: "Ты расхваливаешь своего пастуха за его способности, честность и правдивость, а я утверждаю, что он самая неспособная, самая бесчестная и самая лживая тварь, каких когда-либо создавала природа, и предлагаю устроить так, чтобы ты увидел воочию и услышал собственными ушами, как он солжёт тебе прямо в глаза".

После длительных препирательств они в конце концов поручились друг перед другом своими поместьями и порешили на том, что, если Травальино солжёт, поместье Эмильяно перейдёт в собственность Лукаферо, а если Травальино не удастся поймать на лжи, поместье Лукаферо перейдёт к Эмильяно. И призвав нотариуса, они составили надлежащее соглашение с соблюдением всех требующихся в подобных делах формальностей. На этом они расстались, и, когда их гнев и раздражение поутихли, Лукаферо начал раскаиваться и в том, что поручился своим поместьем, и в том, что пожелал заключить соглашение, скреплённое рукою нотариуса, и очень огорчался, мучимый опасением, как бы не остаться ему без поместья, на доходы с которого он содержал и себя и семью. И вот как-то, когда Лукаферо остался дома, его жена, которую звали Изоттой, видя его столь подавленным и не зная, в чём причина, обратилась к нему с такими словами: "О мой муж, что с вами, почему я вижу вас столь печальным и столь подавленным?" Лукаферо ответил: "Помолчи, бога ради, и не докучай своими вопросами; и без того у меня довольно докуки".

Но Изотта, желая дознаться, в чём дело, сумела столько наговорить и проявить такую настойчивость, что узнала от мужа обо всём. Обратившись к нему с весёлым лицом, она сказала: "Стало быть, это та самая мысль, которая вас так терзает и мучит? Не горюйте, у меня достанет уменья добиться, чтоб Травальино не единожды, а тысячу раз солгал своему господину". Услышав это, Лукаферо остался очень доволен. И так как Изотта отлично знала, как дорог бык с позолоченными рогами её деверю Эчильяно, она на этом и основала свой замысел. Нарядившись так, чтобы выглядеть как можно соблазнительней, и наведя красоту, она вышла из Бергамо и отправилась в Педрэнк, где находилось поместье Эмильяно. Войдя в дом, она застала Травальино за приготовлением сыра и творога и, поздоровавшись, проговорила: "Мой Травальино, я пришла тебя навестить, а также выпить с тобой молока и поесть творогу".
– "Добро пожаловать, госпожа", - сказал Травальино и, усадив её, собрал на стол и принёс овечьего сыру и ещё кое-что, дабы её угостить.

И так как он был с нею наедине, а она была хороша собой и раньше не имела обыкновения к нему приходить, он немало смутился и никак не мог поверить своим глазам, что это и впрямь Изотта, жена брата его хозяина. Однако поскольку ему много раз доводилось видеть её и прежде, он был очень радушен и очень почтителен с нею, как и подобало держаться с такою дамой. Встав из-за стола и видя, что Травальино усердно трудится, приготовляя сыр и творог, Изотта сказала: "О мой Травальино, я хочу помочь тебе в приготовлении сыра". На что тот ответил: "Как вам будет угодно, синьора". И не проронив больше ни слова, она подвернула рукава до самого локтя и, обнажив белые, нежные и полные руки, соперничавшие в белизне с только что выпавшим снегом, принялась старательно приготовлять ими сыр, частенько показывая при этом свою чуть-чуть выступавшую грудь с двумя сосками, похожими на два яблочка. Кроме этого, она не без умысла настолько приближала своё раскрасневшееся лицо к лицу Травальино, что они едва ли не касались друг друга.