Чтение онлайн

Мало-помалу в «зеркале» проступила картина: комната, тесно набитая мертвыми и живыми, как тыква – семечками.

Только семечки не дерутся между собой.

Сняв криптование с подсаженной барону «мушки» и разворачивая фасцину для панорамного обзора, Анри сама, своими руками ломала об колено легенду проникновения в Чурих. Даже сельский дурачок легко поймет: бывает, что два сотрудника особых служб Реттии, случайно знакомые по прошлым делам, оказываются в одном месте. Но взаимная фасцинация ясно говорит про умысел, сговор, тайную цель: здесь требуется разрешение высокого начальства. А гроссмейстер Эфраим – никак не тупица…

К счастью, гроссмейстер не стал заострять внимание на скользкой теме. Что там подумал Эфраим Клофелинг, что отметил и приберег на будущее – неизвестно, но он вглядывался в «бледное зерцало» так, словно от этого зависело существование Чуриха. Лоб старца пересекла вздутая вена, раздваиваясь на манер рогатки у границы тюбетея; поджатый рот превратился в шрам. Рядом с гроссмейстером стоял, напряженно сутулясь, Фернан Тэрц. Комично, но сейчас профос Надзора очень напоминал стряпчего, озабоченного иском в пользу хозяина «Приюта героев», жертвы коварства гостей.

– Кто-то перехватил контроль над дрейгурами, – наконец произнес гроссмейстер. Вена на его лбу грозила лопнуть. – В чурихской кадавральне… над моими дрейгурами…

Ледяной и ровный, его голос был похож на стилет, готовый войти под ребра.

– Ищите! – велел профос Тэрц, берясь за жужжащую раму обеими руками. – А я пока займусь нитями… Извините, вигилла, тут слишком большое расстояние…

Рама под его пальцами деформировалась, выгнулась, превращаясь в арфу. Прямо поверх изображения комнаты, где творилось непотребство, натянулись струны: частью – жильные, частью – серебряные. Ногти профоса страшно удлинились, становясь плектрами: такие «когти» арфисты надевают на пальцы для усиления звука, но в случае с Тэрцем это вызывало содрогание. В доме малефика, когда Анри пришла «арестовывать» Мускулюса и застала лже-стряпчего во время безмолвной схватки, ничего похожего не происходило. Видимо, пространство действительно сказывалось на мастерстве блокатора: у малефика, дело вершилось на расстоянии вытянутой руки, а здесь между профосом и дважды восставшими дрейгурами раскинулась роща криптомерий.

Анри готова была поклясться, что профос не творит никакого волшебства: он вторгался в сердцевину чар вигиллы, перекраивая их для своих целей. Ничего не создавая, он видоизменял и использовал.

Струны запели, обращая мушиный хор вспять.

Мелодическая тема двинулась из конца в начало, искажаясь по дороге.

Происходящее казалось сном, воплотившимся кошмаром: мятеж поднятых мертвецов в сердце Чуриха. «Видишь арфу во сне, – запоздало вспомнила Анри, – в несчастье будешь утешен…» «Лобный сновник» сейчас не вызывал доверия. Зато безусловное и почти детское доверие вызывал гроссмейстер Эфраим: черпая лунный свет ладонями, он струил пленные лучи себе под ноги, и на песке образовывалась мерцающая лужа. Она пенилась, булькала, рождала пузыри, которые оформлялись крохотными домиками, флигельками, пушистым краем рощи – так ребенок возводит из мокрого песка цитадель. Образ-макет кадавральни рос, как на дрожжах. Впервые Анри видела, как буквально за минуту строят «Via Lactea», «Млечный путь», прокладывая тропу по вектору чужого воздействия с тремя переменными.

– Ага… – бормотал гросс, по-детски закусив губу. – Чую…

Арфа внезапно заиграла плясовую, в которой от трагического хора осталась разве что партия басов. Сквозь струны-прутья, словно вигилла заглядывала не в комнату, а в темницу с заключенными, стало видно: дрейгуры оставили попытки забрать у барона медальон. Бойкие покойники мялись, ритмично топая; один механически выкрикнул: «Ходи боком, ходи живо!..», до смерти напугав горбуна, скорчившегося на разобранной постели, и замолчал. Еще двое дрейгуров начали приседать, косолапо выбрасывая вперед то левую, то правую ногу.

– Есть! – смешным фальцетом взвизгнул Эфраим, указывая на крайний юго-восточный домик, где над коньком крыши сверкала мутная жемчужина-звезда. – Вот он!

Быстро сопоставив макет с истинным расположением жилищ, Анри сообразила: в указанном домике находится Мария Форзац с бесчувственным Кристофером, квестором-некромантом.

– Кристофер очнулся? – спросила она.

– Нет, – пробормотал Эфраим. – Если бы очнулся, мне было бы проще…

– Тогда почему?

– На него что-то давит… что-то белое, в искрах, как сугроб… давит и требует… Плохо слышно, я вне этих требований, меня как бы нет…

Последние слова гроссмейстер произнес так, что Анри посочувствовала белому сугробу, который наивно полагает, будто Эфраима Клофелинга нет. Было жалко молодого некроманта. Маг, творя чары в бесчувственном состоянии, очень тяжело переносит чужое вмешательство, особенно враждебное. В беспамятстве защитные барьеры становятся хрупкими, крошатся, как черствый хлеб; мана-фактура обнажена, болезненно реагируя на спектральные изменения. Если учесть, что квестор серьезно пострадал в стычке…

Видимо, о том же думал и гроссмейстер, собираясь перед вмешательством. Он присел над кукольным домиком, сотканным из лунного света, поплевал на ладони, словно мастеровой перед работой, и, стараясь не прикоснуться к огоньку, свел ладони по бокам жемчужной звезды.

Было заметно, как снежно-белые искорки сочатся наружу между старческих пальцев.

– Они еще пляшут? – спросил Эфраим, имея в виду непокорных дрейгуров.

– Да, – выдохнул Тэрц, ускоряя темп игры. – Поторопитесь… здесь какое-то побочное влияние… Трудно отследить назначение: оно почти бессмысленно!..

– Хорошо…

Ничего хорошего Анри не видела.

Подтверждая ее пессимизм, откуда-то раздался собачий вой. Тоскливый, протяжный, вой нёс явную угрозу. В заунывных вибрациях чувствовалась гармония: нездешняя, инфернальная, пронизанная странным ритмом, местами схожим с ритмом плясовой Тэрца, но более глубоким. Эфраим отдернул ладони от звездочки, будто обжегся, и снова заключил огонек в объятия. Сбился профос, ища среди струн арфы нужную и не находя. Вигилла не сразу поняла, что вой идет издалека, из-за рощи, и в то же время из «Via Lactea», из образа домика, где замерзал под сугробом квестор-некромант, безрассудно стараясь подчинить дрейгуров своей – своей ли? – воле и направить на цель, как тупую, кривую, плохо оперенную, но все-таки стрелу.

Вой усилился, достиг кульминации и смолк, оборван в зените.

Жемчужина в ладонях старца погасла.

За оградой струн арфы замерли дрейгуры. Миг, другой, и «условно-живые» потянулись к выходу из комнаты, нестройно бормоча: «Спасибо за внимание!.. спасибо… за…» Походка у них разладилась, руки болтались невпопад, но комната пустела с приятной быстротой. Скоро там остались только безусловно живые, в разной степени потрясения.

– Настоящий са-пэй! – бледный от усталости и восторга, произнес гроссмейстер. – Овал Небес, я много читал об этих собаках, но увидеть са-пэя в действии! Защищая сына хозяйки, он сбил ауру влияния… Фантастика! Все некротальные акценты подавлены до VI-го слоя. Думаю, сейчас Кристофер благополучно спит.

– А вот нам вряд ли удастся вздремнуть, – без особой радости сообщил Фернан Тэрц. – Ну что, коллеги, двинулись обратно?

Арфа профоса развеивалась дымом по ветру.

Дохлая муха валялась на песке, у ног вигиллы.

Склонность к чародейству, как природное умение накапливать и трансформировать ману, редко передается по наследству. Шанс, что сын колдуна тоже уродится колдуном, не так велик, как думают профаны. Это только у дремучей ведьмы с хутора Волохачи дочь или внучка – ведьма, и баста. Бабы – дело тонкое, особенно из простых. У простых дитё и в снегу здоровым родится, а у других и в теплой спальне чахнет. Да, если оба родителя не чужды волшбы, шанс получить наследника-чародея заметно повышается. И все же династий, где из поколения в поколение рождаются исключительно детишки, расположенные к Высокой Науке, кот наплакал.

Сотня семей на всю Реттию.

В соседних государствах – не гуще.

Род Кугутов числился среди упомянутой сотни. Семь колен умелых пульпидоров у мужчин, семь колен чутких гербамедисс у женщин. Великими познаниями в теории, дипломами и аттестатами, равно как особыми излишками маны Кугуты похвастать не могли. Тем не менее, пару веков подряд, начиная с пращура Петрока Забияки, они успешно заговаривали землякам зубы и лечили понос с золотухой. Спасение от флюса – и слабящий отвар упокойника бодрого, замуровывание дупла в гнилом клыке – и мазь radicula spumare, снабженная горячительной отвадкой; высаживание зубной рассады – и сухая смесь киннамума, звездолиста, а также piperis kayana, которая в сочетании с рунной «шептухой» гонит прочь соломенную лихоманку.