Чтение онлайн

Как правители и жрецы, женщины любят и носят кольца, не так ли? Те самые, которые мешают надеть перчатку, в которые забивается еда при готовке, те, которые соскальзывают с намыленной руки в сливную воронку – и хуже ничего себе представить нельзя. Но зачем кольца женщинам? Вот такой абсурдный вопрос я хочу задать. Отвечаю: кольца и другие украшения нужны женщинам отнюдь не на черный день, чтобы продать их и купить хлеба детям. Кольца и украшения – это славная женская история, обернутая золотой петлей вокруг пальца.

В Древнем Египте, Китае, у индусов, у древних греков кольцо рассматривалось как замкнутая окружность, символизирующая целостность и единство. У кольца нет ни начала, ни конца, поэтому именно оно и символизирует собой вечность и бесконечность. Женщины, таким образом, носят на пальце символ вечности и бесконечности.

Бесконечность, обернувшаяся вокруг пальца, издавна являлась символом власти. Это знак принадлежности к определенному кругу, особого положения. Владельца кольца можно рассматривать как обладателя собственной вселенной, которую он носит с собой. Потому оно служило непременным атрибутом чародеев, жрецов и королей. Известно, что у царя Соломона был магический перстень, с помощью которого он мог повелевать ангелами, демонами, всеми стихиями и духами природы. Теперь, думается, он у женщины.

Интересна трактовка кольца у алхимиков, ассоциирующих его со змеей, кусающей собственный хвост. Такое кольцо носит название Уроборос (букв. «пожирающий свой хвост» – мифологический мировой змей, обвивающий кольцом Землю, ухватив себя за хвост). Значение этого символа связано с идеей времени – ход времени сопровождается разрушением, поскольку прошлое как будто безвозвратно теряется, то есть время пожирает само себя. Во многих мировых мифологиях змей ассоциируется с циклами в жизни человека, в природе и во всей вселенной.

Сегодня кольца, как и серьги, в основном носят женщины, это вошло в стандарт женской внешности. Женщины забрали эту атрибутику у мужчин, причем забрали в недавнем прошлом – веке в XV–XVI, а окончательно начиная с века XIX. Почему так получилось? Неумолимая логика образа? Потребность одних вызывать безумную страсть, а других – ее испытывать? Общественный договор?

Обворожительный образ женщины дополняется также и ее голосом. Русалки, сводящие моряков с ума и затягивающие их в пучину, бездну – это вечный и точный сюжет, повествующий об особенных чарах женщины.

Но если в Европе мы отчетливо прослеживаем традицию мужского любовного пения (трубадуры, менестрели, минизингеры, оперные традиции, где женские арии исполняли певцы-кастраты и так далее), то в славянском мире светское пение – отчетливо женская прерогатива. Героини русских романов поют русские романсы (песни о любви), сводя своим голосом и пением мужчин с ума.

У Гончарова в «Облове» читаем:

– А я в самом деле пела тогда, как давно не пела, даже, кажется, никогда… Не просите меня петь, я не спою уже больше так… Постойте, еще одно спою… – сказала она [Ольга], и в ту же минуту лицо ее будто вспыхнуло, глаза загорелись, она опустилась на стул, сильно взяла два-три аккорда и запела.

Боже мой, что слышалось в этом пении! Надежды, неясная боязнь гроз, самые грозы, порывы счастия – всё звучало, не в песне, а в ее голосе.

Долго пела она, по временам оглядываясь к нему, детски спрашивая: «Довольно? Нет, вот еще это», – и пела опять.

Женщины перенимают мужские испанские любовные песни – романсы, распространившиеся в России в эпоху романтизма и прошедшие адаптацию через цыганскую среду. Ту самую среду, где гадают и привораживают. Это не означает, что я собираюсь отрицать очевидное – мужское светское пение или сегодняшнюю рок-культуру и авторскую песню, где именно мужское любовное пение находится в центре явления. Я говорю лишь о специфике русской традиции, выразившейся, например, в непременном обучении русских девушек пению под фортепиано и обязательное использование этого умения для обольщения потенциального жениха: «Спойте, спойте нам, Лариса Дмитриевна!» (А. Н. Островский «Бесприданница»).

На глубокие корни именно женского магического пения указывает и песнь-плач Ярославны в «Слове о полку Игореве», именно песнью она пыталась воздействовать на вражеские силы во спасение своего мужа.

Интересна трактовка голоса в народных верованиях славян. Прежде всего, голос – это атрибут «этого» мира, в противоположность «иному» миру, где царит безмолвие. Именно поэтому у нас считается неприличным громко разговаривать, смеяться, а в торжественных или ритуальных ситуациях принято говорить тихим голосом или даже шепотом. Любопытно и такое поверье: если невеста во время свадьбы охрипнет или лишится голоса, или если сорвется голос у кого-либо из поющих в церкви во время венчания, это может повлечь за собой смерть одного из новобрачных. В народной культуре голос – мощное средство воздействия, с его помощью можно навести порчу. У сербов и болгар, например, запрещалось слушать пение лазарок натощак, иначе они могли запеть домочадцев до истощения.

Само по себе пение – действие глубоко магическое. Культ и музыка, ритуал и пение связаны прочными историческими корнями. Именно поэтому сильный красивый голос – это особый дар, который высоко почитался и почитается многими народами. Люди любят пение, они очаровываются им, впадают от него в особое состояние.

Церковные песнопения позволяют Богу отчетливее услышать наши молитвы, говорят верующие. Мать, чтобы убаюкать младенца, поет ему колыбельную. Сирены и русалки именно через пение лишали моряков разума и увлекали их в гибельные пучины. Пение – особый инструмент, в том числе и в деле любовного соблазнения. К примеру, Лариса из «Бесприданницы» совершает грехопадение именно тогда, когда берет гитару и начинает петь, поскольку именно в этом момент она подтверждает и свое намерение – соблазнить, околдовать Паратова, или – как больше нравится – посылает ему сигнал, что соблазнена, околдована. Вот почему ее жених так противится этому пению:

Паратов (Ларисе). Позвольте, Лариса Дмитриевна, попросить вас осчастливить нас! Спойте нам какой-нибудь романс или песенку! Я вас целый год не слыхал, да, вероятно, и не услышу уж более.

Кнуров. Позвольте и мне повторить ту же просьбу!

Карандышев. Нельзя, господа, нельзя, Лариса Дмитриевна не станет петь.

Паратов. Да почем ты знаешь, что не станет? А может быть, и станет.

Лариса. Извините, господа, я и не расположена сегодня, и не в голосе.

Кнуров. Что-нибудь, что вам угодно!

Карандышев. Уж коли я говорю, что не станет, так не станет.

Паратов. А вот посмотрим. Мы попросим хорошенько, на колени станем.

Вожеватов. Это я сейчас, я человек гибкий.

Карандышев. Нет, нет, и не просите, нельзя; я запрещаю.

Отудалова. Что вы! Запрещайте тогда, когда будете иметь право, а теперьсеще погодите запрещать, рано.

Карандышев. Нет, нет! Я положительно запрещаю.

Лариса. Вы запрещаете? Так я буду петь, господа!

Но и без всякого пения женщина знает, что звук ее голоса оказывает воздействие на мужчину, она старается говорить нараспев, очаровывая самим звучанием того, что она говорит.

Очевидно, что воздействие через пение, воздействие голосом и его тембром сейчас уже отнюдь не женская прерогатива. Молодые юноши поют девушкам под гитару нехитрые лирические песни про любовь, добиваясь их расположения и завоевывая из сердца. Охота на партнера, конечно, дело представителей обоих полов. И магические тактики, первоначально, по моему убеждению, применяемые преимущественно женщинами, стали теперь с легкостью применяться представителями и противоположного пола мощно развившими гейскую культуру, для которых женские техники соблазнения, как и женским варианты судьбы, кажутся очень привлекательными.