Признание
Шрифт:
— И вот еще что я понимаю, Глеб… Знать, где правда, — одно. А вот жить по правде — другое. Совершаем вещи, заранее зная, что они безнравственные. И все ради своих интересов… А какой душевный покой у людей, умеющих постоять за свои убеждения… Когда-то, в детском саду, мы верили в разную чепуху, В волка и козлят. И мы были счастливы. Мы открыто, смело защищали свои убеждения. Пусть наивные, но тогда они казались нам глобальными… Куда же все это девалось, Глеб?!
Глеб подошел к столу, оперся на него руками.
— Помнится, ты очень жалел, что в детстве тебя «приручали» к доброте…
Он не закончил свою мысль — отодвинул лист бумаги, извлек темно-красную книжицу паспорта.
— Ну и ну! — удивленно воскликнул Никита. — Представляешь, перерыл весь дом. Хорошо, ты пришел. Маленькая польза.
— Так знаешь, зачем я к тебе ввалился?
Никита взглянул на Глеба отсутствующим взглядом.
— Ты просил, помнишь? Для Скрипкина своего. — Глеб вытащил из кармана пакет. — Открытки с видами Ленинграда. Блок. Цветные.
— Только открыток мне тут не хватает, — пробормотал Никита, принимая пакет. — Скрипкина перевели в другой отдел. Теперь у меня в начальниках Привалов. А что он собирает, не знаю. Наверно, монеты. А монеты мне и самому нужны.
— Черт. Действительно досадно, — проговорил Глеб. — Да ладно! Отдай ты эти открытки Скрипкину. Пусть почувствует, какой он был мерзавец в отношении тебя.
— Хорошо. Отдам. Пусть почувствует, — согласился Никита.
— Так я пойду, — произнес Глеб и вздохнул.
И такое вдруг облегчение прорвалось в этом вздохе.
Никита проводил Глеба до двери.
— Знаешь, Глеб… Ты больше, пожалуй, не заходи ко мне. Не стоит. Я и так буду соблюдать правила игры, будь в этом уверен. Ведь ты меня ненавидишь. И с каждым днем будешь ненавидеть сильнее. Я знаю.
Глеб нажал кнопку лифта, но не стал ждать и пошел вниз.
Лишь внизу он наконец услышал, как хлопнула дверь Никитиной квартиры.
Не так-то просто было разыскать ее дом.
Где-то у главного входа в городской парк, Глеб это помнил. И был-то он там раза два, в школьные годы…
Дом он узнал сразу: узкий и высокий, он чем-то сразу бросался в глаза. На белой доске номера квартир и фамилии съемщиков, среди которых Глеб разыскал и фамилию Павлиди.
Алена шла быстро и гасила за собой свет. Это было не совсем вежливо — Глеб едва успевал за ней в длинном извилистом коридоре.
— Послушай, я могу потеряться! — пошутил он.
Алена не ответила.
Остановившись на пороге своей комнаты, она пропустила Глеба вперед и захлопнула дверь. Возможно, она не хотела, чтобы их видел кто-нибудь из ее домашних.
— Извини, я как снег на голову. Честно говоря, не думал тебя застать. Проходил мимо, решил, дай зайду проведаю.
Алена все молчала.
Глеб сел в кресло. Зачем он врет? Ведь специально пришел!
Комната была аккуратной, чистой. Старинный письменный стол на коротких резных ножках, лампа под фарфоровым абажуром, книги в золоченых толстых переплетах. Бронзовые подсвечники. Старинная работа…
Он мельком взглянул на Алену. Темные ее волосы перехватывала широкая красная лента. Расклешенные джинсовые брюки и пестрая кофточка эффектно выглядели на фоне всей этой старины.
— В такой комнате надо носить халат с кистями! — Глеб сердился на себя, он не мог найти верного топа.
Что-то за стеной упало, покатилось. И опять тишина.
Алена поставила стул спинкой вперед и села верхом. На ее смуглом пальце тускнел граненый крупный камень в хитро сплетенном узоре кольца.
И Глеб почувствовал нелепость своего прихода. Зачем? Он и к Никите не хотел идти, а пошел. Теперь вот к Алене… Надо встать и уйти. Самое благоразумное.
— До какого класса мы учились вместе, не помнишь?
— До седьмого, — ответила Алена. — После седьмого я перешла в другую школу.
— Но ведь я старше тебя на год, а учились вместе.
— Значит, ты был второгодник.
— Я? Ничего подобного! — растерялся Глеб.
— С чего ты взял, что ты старше? Мы однолетки. Это Марина младше меня на год, вот ты и решил.
Алена положила подбородок на спинку стула и пристально, не мигая, рассматривала Глеба.
— Кстати, о школе, — сказала она. — В школе ты дал мне прозвище «Ушастик». Помнишь? Ты основательно тогда мне портил настроение.
Глеб бросил взгляд на ее гладко зачесанные волосы.
— Что ж, ты нашла свою прическу. Она прячет дефект и выставляет достоинства. Ты, вероятно, самая красивая в своем институте.
— Да, ты мне много попортил крови. У тебя легкая рука, почти вся школа меня дразнила Ушастиком. И когда я почувствовала себя взрослой, жизнь моя стала невыносимой из-за твоего дурацкого прозвища. Тогда я перешла в другую школу. Все из-за тебя.
— Какая чепуха. Науськала бы своего папу. Он человек горячий, с древнегреческой кровью. Дал бы мне по шее, и дело с концом. Признайся, это не очень серьезно звучит.
Глеб улыбнулся.
Алена продолжала смотреть в сторону. Брови ее расширились.
— Несерьезно звучит? Конечно, серьезно лишь то, что касается тебя лично. — Голос Алены дрогнул.
— Послушай, — изумился Глеб. — Неужели ты держишь в голове какие-то детские проказы? Столько лет!
— Конечно, ведь тебе все прощается. Избранник божий!
— Почему ты так со мной разговариваешь? — тихо проговорил Глеб.
— Потому что я ненавижу тебя!
Алена теперь смотрела в упор на Глеба.
— Ты сделал нас подлецами — меня, Марину, Никиту. Я ненавижу себя, их. Мы безвольные слюнтяи, которые мучаются твоей виной. А ты? Ты прекрасно выглядишь. В почете. Самоуверен и красив. Единственно, что тебя беспокоит, это чтобы мы молчали. Ты бродишь по нашим квартирам, заглядываешь в паши глаза, как пес… Отсюда ты отправишься к Никите, если уже не побывал у него… Мой тебе совет — уезжай из этого города. Чтобы никто-никто не знал, где ты, чем занимаешься. Пропади, сгинь! Может быть, и мы тебя забудем.