Чтение онлайн

Целую неделю мы провели с Мигелем Анхелем Астуриасом, [152] который тогда еще не проявил себя в романах, позднее покоривших читателей. Мы поняли, что рождены братьями, и ни одного дня не разлучались. А вечерами строили планы, как мы поедем далеко-далеко в горы, окутанные туманом, или в тропические порты «Юнайтед фрут».

Гватемальцы в ту пору лишены были права разговаривать, и ни один гватемалец в присутствии другого не говорил о политике. Тут даже стены имели уши и доносили. Случалось, поднявшись на плоскогорье, мы останавливали машину и там, уверившись, что за деревьями никто не прячется, жадно обсуждали положение вещей.

Каудильо звали Убико, [153] и он правил уже много лет. Тучный человек с холодным взглядом, последовательно жестокий. Он сам диктовал законы, и все, что делалось в Гватемале, делалось с его ведома. Я знал одного из его секретарей, теперь он мой друг, революционер. Как-то за то, что он осмелился перечить по какому-то пустячному поводу, его привязали тут же к одной из колонн президентского кабинета, и президент собственноручно безжалостно высек его.

Молодые поэты уговорили меня устроить вечер и почитать свои стихи. Разрешение на это они попросили у Убико телеграммой. Мои друзья и студенческая молодежь заполнили зал. Я с удовольствием читал стихи – мне казалось, будто и этой обширной тюрьме приоткрылось окно. В первом ряду восседал начальник полиции. Потом я узнал, что на меня и на публику было направлено четыре пулемета и что они стали бы стрелять, если бы начальник полиции на виду у всех поднялся из кресла и прервал вечер.

Но ничего такого не произошло, он просидел до конца, слушая стихи.

Меня даже хотели представить диктатору, человеку, обуянному наполеономанией. Он начесывал на лоб прядь волос и любил сниматься в позе Бонапарта. Мне сказали, что от такого предложения отказываться опасно, но я предпочел не жать руки Убико и поспешил вернуться в Мексику.

В Мексике в те времена скорее царил культ самого пистолета, нежели того дела, для которого он предназначен. Настоящий культ револьвера с фетишизацией кольта сорок пятого калибра. На каждом шагу – пистолеты. Кандидаты в парламентарии и журналисты не раз начинали кампании против «пистолетизации», но потом поняли, что у мексиканца легче вырвать зуб, чем обожаемое огнестрельное оружие.

Однажды поэты устроили в мою честь праздник, мы плыли на большой, украшенной цветами лодке. Пятнадцать или двадцать бардов собрались на озере Хочимилко и повезли меня по нему среди цветов, по каналам, водоворотам и заводям – по пути, издревле, со времен ацтеков, предназначенному для таких украшенных цветами прогулок. Лодка, со всех сторон убранная цветами и резными фигурками, полыхала яркими красками. Руки мексиканцев, как и руки китайцев, не способны создать что-нибудь некрасивое, из чего бы они ни творили – из камня, из серебра, из глины или из гвоздик.

Во время нашего путешествия один из поэтов, перебрав спиртного, все время просил меня оказать ему честь и пострелять в небо из его прекрасного пистолета, рукоятка которого была украшена золотом и серебром. И тут его коллега, оказавшийся к нам ближе других, выхватил из кобуры свой пистолет и в порыве энтузиазма оттолкнул руку первого и предложил мне выстрелить из оружия, принадлежащего ему. В спор вступили остальные барды, и все до одного решительно вытащили свои пистолеты и подняли их над моей головой, чтобы я выбрал именно его, а никакой другой. Балдахин из пистолетов сотрясался у меня над головой, пистолетами размахивали перед моим носом, их совали мне под мышки, и тут я догадался: взял огромное, типично мексиканское сомбреро и собрал в него все пистолеты, уговорив этот батальон поэтов вручить мне свое оружие во имя поэзии и мира. Они согласились, и конфискованное оружие несколько дней хранилось у меня дома. Полагаю, я был единственный поэт, в чью честь была составлена такая антология пистолетов.

Весь цвет мира съехался в Мексику. Писатели, изгнанные из разных стран, собрались под сенью мексиканской свободы, а война меж тем все шла, и гитлеровские войска, одерживая победу за победой, уже оккупировали Францию и Италию. Среди писателей была Анна Зегерс и чешский сатирик Эгон Эрвин Киш, которого теперь уже нет. Киш оставил несколько чарующих книг, и я всегда восхищался его огромным талантом, его умением развлекаться, словно ребенок, и удивительно показывать фокусы. Не успев войти в дом, он доставал из уха яйцо или принимался одну за другой заглатывать семь монет – довольно ощутимая сумма для бедного писателя, живущего в изгнании. Мы были знакомы с Испании, и он не уставая допытывался, почему я все-таки зовусь Нерудой, хотя и не родился с этим именем, а я в шутку отвечал:

– Великий Киш, ты открыл тайну полковника Редля (знаменитый в истории шпионажа случай, приключившийся в Австрии в 1914 году), но тебе никогда не проникнуть в тайну имени Неруды.

Так оно и случилось. Должно быть, он умер в Праге, познав все почести, которые воздала ему освобожденная родина, но, верно, так и не разведал этот сыщик-любитель, почему же все-таки Неруду зовут Нерудой.

Ответ слишком прост, в нем нет ничего удивительного, потому я так старательно и помалкивал. Когда мне было четырнадцать лет, отец ополчился на мои литературные опыты. Он ни за что не хотел иметь сына-поэта. И чтобы отец не узнал, что стихи мои печатаются, я искал имя, которое бы окончательно сбило его со следа. И нашел в одном журнале чешское имя, не подозревая, что это писатель, почитаемый своим народом, автор прекрасных баллад и романсов, и что на Малой Стране в Праге ему поставлен памятник. Только много лет спустя, попав в Чехословакию, я сразу же отправился к этому памятнику и положил цветы к ногам бородача.

У меня к доме бывали испанцы Венсеслао Росес из Саламанки и Констанция де ла Мора, республиканка, родственница герцога Мауры, чья книга «Вместо роскоши» была бестселлером в Соединенных Штатах; еще Леон Фелипе, Хуан Рехано, Морено Вилья, Эррера Петере – поэты; художники Мигель Прието и Родригес Луна; это все – испанцы. Приезжали и итальянцы: Витторио Видали, знаменитый команданте Карлос из Пятого полка, и Марио Монтаньяна, итальянцы, жившие в изгнании; они приезжали переполненные воспоминаниями, рассказывали удивительные истории – живые носители никогда не застывающей на месте культуры. Были и Жак Сустель и Жильбер Медиони. Эти двое были деголлевскими руководителями, представителями Свободной Франции. В те времена в Мексике жило множество добровольных или вынужденных изгнанников из стран Центральной Америки – гватемальцев, сальвадорцев, гондурасцев. В те дни Мексика была средоточием многонациональных интересов, и порою в моем доме, на старой вилле в квартале Сан-Анхель, казалось, билось и трепетало сердце мира.

С этим Сустелем, который был тогда левым социалистом, а много позже доставил столько хлопот де Голлю, став политическим руководителем алжирских путчистов, у меня произошел случай, о котором я должен тут рассказать.

Шел 1941 год. Нацисты осадили Ленинград и продвигались по советской земле. Хитрые японские милитаристы, вошедшие в ось Берлин – Рим – Токио, рисковали тем, что Германия выиграет войну, а им добычи не перепадет. Ходили самые разные слухи. Называли даже час, когда мощная военная машина Японии сорвется с цепи на Дальнем Востоке. А между тем японская делегация, прибывшая в Вашингтон с миссией мира, церемонно раскланивалась перед американским правительством. Никто не сомневался, что японцы нападут внезапно и решительно – «блицкриг» стал кровавой модой времени.

Должен сказать, чтобы история моя стала понятной, что Японию с Чили связывала издавна действовавшая пароходная линия. Я не раз плавал на этих пароходах и знал их превосходно. Они останавливались в наших портах, и капитаны шли покупать старинные металлические изделия или фотографировать. Пароходы ходили вдоль всего чилийского, перуанского и эквадорского побережья до мексиканского порта Мансанильо, а там брали курс на Иокогаму через Тихий океан.

Так вот однажды – я еще был генеральным консулом Чили в Мексике – ко мне явились семеро японцев с просьбой срочно выдать им визу в Чили. Они прибыли с побережья Соединенных Штатов, из Сан-Франциско, из Лос-Анджелеса и других портов. На их лицах явно читалась озабоченность. Они были хорошо одеты, и все документы у них были в порядке. Эти японцы походили на инженеров, на специалистов, работающих в промышленности.

Я, естественно, спросил их, почему они, не успев приехать, хотят отправиться в Чили первым же самолетом. Японцы ответили, что собираются сесть на японское судно в чилийском порту Токопилья – этот порт находится на севере Чили, в районе селитряных разработок. Я сказал им, что вовсе не обязательно ехать в Чили, на другой конец континента, потому что эти самые японские пароходы приходят в мексиканский порт Мансанильо, а туда они, если хотят, могут отправиться хоть пешком и поспеют к сроку.

Японцы переглядывались и смущенно улыбались. Потом поговорили между собой на своем языке. Посовещались с секретарем японского посольства, который их сопровождал.