Чтение онлайн

Затем вдалеке послышался топот всадников. Отчетливо слышался топот конной группы, быстро приближавшийся и становившийся все отчетливее. Сначала он слышался на большой дороге, соединявшей два ближайших города и проходившей в миле от Мостин-Грейндж. Затем он зазвучал менее резко, когда всадники свернули с дороги, чтобы проехать через парк; время от времени звучали трубы, каждый раз ближе и громче. Кто мог приехать в Грейндж в такое время ночи, когда там никого не было, кроме меня? Посетителей не ждали; и уж тем более посетителей, какие могли прибыть подобным образом.

Через минуту или две стук копыт по камням возвестил, что таинственные всадники въехали во двор перед домом. Последовала остановка, а затем послышались звуки спешивающихся людей, лошадей, чавкающих удилами, и все остальное. Новоприбывшие, очевидно, входили в холл: надо было посмотреть, кто эти люди. Моя спальня выходила на другую сторону дома, и из окон ничего не было видно; поэтому я накинул халат и пошел в пустую комнату в передней части, откуда открывался полный обзор.

Идя с этой целью по коридору, я не только громче слышал звуки во дворе, но и отчетливо слышал, как в холле ходят и разговаривают люди. Очевидно, это была не только многочисленная, но и важная компания. Ощущались какая-то суета и торжественность. Затем я добрался до передней комнаты, и когда вошел в нее, звуки, казалось, затихли, и мгновение спустя все было тихо. Выглянув в окно, я не увидел ни всадников, ни чего-либо еще необычного, за исключением того, что на белых камнях виднелось много отпечатков грязных копыт. Это была единственная видимая вещь, которая придавала смысл тому, что говорило мне мое чувство слуха.

Было холодно, и я с радостью вернулся в постель. Остаток ночи прошел в беспокойных приступах прерывистого сна, несколько раз я слышал отдаленные звуки всадников и труб, хотя они больше не приближались к дому. Утром первой моей мыслью были отпечатки копыт на камнях, но, выйдя из дома, я, к своему разочарованию, обнаружил, — с самого утра шел сильный дождь, и камни были начисто вымыты от любых следов, которые могли там оставаться. В этот момент появился егерь и сказал, что всю ночь не спал в ожидании браконьерского налета. Поэтому я воспользовался случаем и небрежно спросил, не случилось ли чего-нибудь необычного ночью, и он ответил мне, что все было совершенно спокойно, за исключением того, что ночь временами была ветреной.

За время моего пребывания в Мостин-Грейндж произошло немало других событий, которые, насколько я мог судить, выходили за рамки обычных, но здесь нужно добавить только одно. Это произошло в старой библиотеке, которая, как я уже упоминал, содержала ряд древних томов, вероятно, не сравнимых ни с одним из имеющихся в какой-либо частной коллекции в Англии того времени. Среди них имелось немало рукописных фолиантов, часть из которых я просмотрел довольно небрежно. Они, казалось, состояли в основном из старой корреспонденции и домашних счетов, записанных много лет назад. В то время мне пришло в голову, что тщательное изучение этих рукописных томов может пролить немало света на отечественную историю и на старые социальные условия, и я решил предложить это Джеку Болтону по его возвращении. Он всегда любил копаться в самых непредсказуемых источниках информации.

Однажды утром, перед завтраком, я зашел в библиотеку и сразу заметил на столе небольшой рукописный томик. Уже не в первый раз я видел эту книгу, не помня, чтобы брал ее с полки, но в этот раз я был совершенно уверен, что она не лежала там, где я ее обнаружил, когда я уходил из библиотеки поздно вечером. С тех пор, как я покинул библиотеку, никто, кроме служанки, которая должна была по утрам убирать ее, здесь не появлялась. Но пока я раздумывал, зачем ей могла понадобиться книга, она вошла, чтобы вытереть пыль, и принесла извинения за то, что была задержана другими обязанностями и поэтому не смогла заняться библиотекой раньше. Было ясно, что ее в комнате не было. Кто еще мог прикоснуться к книге?

Дело это показалось мне не очень важным, и я вскоре выбросил его из головы. Но на следующий день, когда я спустился, книга снова лежала на столе. Поэтому, когда наступила ночь, я сказал дворецкому не дожидаться меня, так как мне придется работать допоздна. Едва все стихло, и стало ясно, что все обитатели дома легли спать, я тщательно запер библиотеку и взял ключ с собой наверх. Утром я встал необычно рано, чтобы открыть комнату прежде, чем кто-нибудь из слуг узнает, что было сделано. Когда я вошел в комнату, книга лежала на столе!

На этот раз она была открыта, и между страницами лежала увядшая роза, которая при прикосновении рассыпалась в пыль. Очевидно, он лежала там уже много лет. Это еще больше усугубило загадку, которую я пытался разгадать, внимательно изучив книгу. Оказалось, что она состоит из серии любовных писем, датируемых временами Карла I, и своего рода дневника того же периода. Письма были по-своему трогательны, а в дневник записывались только обыденные поступки и переживания деревенской дамы, живущей однообразной и упорядоченной жизнью.

Не было абсолютно ничего, что указывало бы на то, почему кто-то или что-то из любой другой сферы существования должно было интересоваться этой книгой и, по-видимому, изучать ее, когда простые смертные спят. Но много раз после этого я находил книгу лежащей на столе, при отсутствии любого живого человека, которому бы понадобилось снять ее с полки. Тайна так и не была разгадана, и никакого разумного объяснения не было предложено.

Все это случилось несколько лет назад. На днях я встретил Джека Болтона и спросил его, случалось ли в Мостин-Грейндж что-нибудь странное. Он ответил, что каждодневные заботы оставляют мало времени для чего-то необычного, — ответ, который я могу расценить только как попытку уклониться от ответа.

Дом на скале

Все это произошло из-за того, что Сирил был слишком умен. Он впал в обычную ошибку, полагая, что таинственное нечто в его внутреннем сознании, которое он называл интуицией, было более здравым руководством к действию, чем обычный здравый человеческий смысл. Ему казалось, что лучший способ отвлечься от забот жизни, — это уединение, и вот тут-то он совершил ошибку. Самая большая из всех проблем, — это вы сами, во всяком случае, так было в случае с Сирилом. Потому что именно тогда он поверил, будто у него есть основания для беспокойства.

Что это было, не имеет отношения к нашей истории, поэтому нам не нужно останавливаться и размышлять об этом. Но это было нечто, требовавшее лечения, по словам Сирила, и лечение, которое требовалось, состояло в том, чтобы уйти от повседневности. Он заглядывал в читальный зал Британского музея в межсезонье, когда все разъезжаются, кроме дамы, которая пишет статьи для высшего общества, и мужчины, пытающегося найти решение квадратуры круга. Он прослушал курс университетских лекций по умножению эго, а также попробовал ловить лосося в низовьях Темзы. Но не мог избавиться от беспокойства.

И тут его осенила блестящая идея. Он был почти готов вознегодовать на внезапность, с которой она его поразила, ибо все, что имело привкус фамильярности, казалось особенно оскорбительным в его теперешнем настроении. Но от этой идеи не следовало отказываться: она должна была обрести воплощение. И он был вынужден признать, что идея была не такой уж плохой. Об этом стоило подумать, а думать — значит действовать.

Дело было вот в чем. Один его друг построил что-то вроде дома на одиноком утесе, в стремлении уединиться и писать романы. Дом располагался в уединенном месте, вдали от всего, кроме моря, на частной территории, и его обитатель мог быть свободен от посетителей, как ему того хотелось. Так случилось, что в утренней газете он увидел, что его друг проезжает через город и остановился у «Лэнгхэма». Сирил поднял трубку и набрал номер.