Чтение онлайн

Но, предположим — только предположим, — я установлю, что моя мать действительно убила свою сестру. Я буду обречен жить с этим; это отравит мой союз с Алисой (а я уже думал о нем, как о свершившемся факте); и мисс Хамиш вряд ли оставит мне наследство.

Разумеется, у меня не было уверенности в том, что Энн Хадерли уже нет в живых. Она вполне могла собрать свои вещи, а потом вдруг у нее случился приступ амнезии, и она начала новую жизнь под другим именем. Или ушла в монастырь, оставив при себе свою тайну? А может, ее просто похитили? Во всяком случае, доподлинно было известно лишь то, что тело ее так и не было найдено. Или, по крайней мере, не опознано.

Полиция не обнаружила ничего подозрительного. Но насколько тщательно они провели осмотр дома? Копали ли они в саду? Что, если с чемоданами Энн уехал совсем другой человек?

Позабытое ощущение надвигающегося ужаса возвращалось. Я отодвинул планшетку и попытался успокоиться. Разожми руки. Сосредоточься на дыхании. Повторяй за мной: если бы полиция и адвокат не были уверены в невиновности Филлис, об этом знала бы и мисс Хамиш, поскольку она была главным свидетелем.

Если случится самое страшное, и я установлю иное, с моей стороны будет бессмысленной жестокостью рассказывать об этом мисс Хамиш. Если же я обнаружу, что произошло нечто совершенно безобидное — скажем, амнезия, которая может быть вполне естественной реакцией на череду трагических событий, или бегство в религию… тогда мне действительно нужно будет поделиться своими выводами с мисс Хамиш, чтобы она перестала терзаться сомнениями и страхами. Но к тому моменту я еще не обследовал верхний этаж.

Я полагал, что уже после беглого осмотра у меня будет ясное представление о доме и его окрестностях. Но, чем выше я поднимался, тем отчетливее сознавал, что теряю ориентацию. Наверху воздух был еще более душным и тяжелым. Я попытался открыть несколько окон, но ни одно не поддалось моим усилиям: многие были настолько грязными от сажи и копоти, что, когда мне все-таки удалось различить очертания далекой деревушки, я не мог сообразить, в какую сторону смотрю. И все же меня преследовало ощущение, будто это место мне знакомо.

И еще мне все время казалось, будто я путешествую во времени: так, парадная гостиная явно относилась к середине девятнадцатого века, а гостиная первого этажа уже была обставлена в стиле сороковых годов века двадцатого: большая, светлая, уютная, с цветастым диваном, глубокими плюшевыми креслами, массивным радиоприемником возле камина и книжным шкафом, в котором я увидел произведения Голсуорси, Беннета, Хаксли, раннего Грэма Грина… Здесь были и Генри Грин, и Айви Комптон-Бернетт… Множество детективных романов, о которых я раньше и не слышал — скажем, «Школьный убийца» Р. Вудторпа, надписанный «В. Х. Рождество 1932 года». Окно гостиной выходило в заросший внутренний двор. Дверь по правую сторону от окна вела на лестницу черного хода — казалось, из комнаты в комнату здесь можно было пройти по крайней мере двумя путями — и к коридору в форме буквы «Г», в который выходили двери, ведущие на антресольный этаж библиотеки с одной стороны, и в галерею над гостиной нижнего этажа с другой.

Помимо гостиной на первом этаже находились еще две комнаты: малая гостиная и спальня, обе открывавшиеся на лестничную площадку. Остальное пространство занимали антресоль библиотеки и галереи. Я решил, что две комнаты принадлежали Айрис: в книжном шкафу гостиной помимо спиритических журналов, собранных за целое десятилетие — от двадцатых до тридцатых годов, были многочисленные труды по теософии, таро, буддизму, астрологии, астральным путешествиям, гаданию, реинкарнации. Мне попалась и модная в свое время книга «Путешествие» — однажды я пролистал ее — о двух женщинах, объявивших о том, что они заблудились в садах Версаля и оказались в восемнадцатом веке. В шкафу было много вещей, принадлежавших, судя по всему, высокой пожилой женщине: засохшая губная помада и несколько выцветших карточных колод были аккуратно сложены на туалетном столике и покрыты толстым слоем пыли.

Я поднялся по ступенькам на лестничную площадку второго этажа. Передо мной открылся тускло освещенный коридор, который вел в заднюю половину дома. Темные половицы были застланы потертыми персидскими ковровыми дорожками, обои крошились на стыках.

Я пошел по коридору и дернул ручку первой же двери слева. Сквозь плотно задернутые шторы едва пробивался дневной свет. Подходя к окну, я уловил застарелый запах псины, исходивший от ковра; на мгновение я вновь почувствовал себя ребенком, тайком проникающим в материнскую спальню. Я отдернул шторы. Выглянув в окно, я понял, что эта комната находится над гостиной. Вокруг меня клубилась пыль, поднявшаяся с темно-коричневых штор. Справа от окна стоял туалетный столик с трюмо и пуфик; слева — высокий дубовый комод и маленький книжный шкаф. Односпальная кровать, под покрывалом того же цвета, что и шторы, стояла напротив окна. Стены были оклеены обоями, которые тоже заметно облупились.

Гардероб был встроен в стену возле кровати; дверца его была чуть приоткрыта. Подойдя ближе, я откинул покрывало и увидел, что постель аккуратно застелена. Из-под подушки выпорхнула моль и, стряхивая с себя крошечное облако пыли, пролетела прямо перед моим лицом. В шкафу висело единственное белое платье или, скорее, туника, пожелтевшая от времени. А на полке под платьем валялась теннисная ракетка с выжженным на деревянной ручке именем: ЭНН ХАДЕРЛИ.

Соседняя спальня была зеркальным отражением комнаты Энн, разве что окна ее выходили за угол дома. Здесь тоже была односпальная кровать и такой же встроенный шкаф. Шторы и покрывало были темно-зеленого цвета, из такого же тяжелого материала. Но на этот раз мне не удалось найти в шкафу ничего, кроме пустых вешалок. А в маленьком книжном шкафу возле кровати — всего четыре книжки: «Ураган на Ямайке», «Ребекка», «Убийство Роджера Экройда» и «Разбитое сердце». Роман Агаты Кристи не был помечен инициалами. На титульных листах других книг ровным круглым почерком было выведено: «Ф. М. Хадерли».

Чтобы покинуть дом всего с парой чемоданов, Филлис Хадерли, должно быть, пришлось основательно прибраться в своей комнате. Помимо четырех романов и пыльной простыни, которую я обнаружил в нижнем ящике комода, в комнате не осталось никаких вещей. Разумеется, она могла вернуться позже, когда в доме уже никого не было… Но я предпочел не углубляться в такие дебри. Мне было гораздо проще думать о Филлис Хадерли и своей матери как о двух совершенно разных людях.

Впрочем, если вдуматься, так оно и было. И чтобы ни натворила Филлис Хадерли, Филлис Фриман расплатилась за это своей жизнью в Мосоне, которую нельзя было назвать сладкой. Я даже и представить не мог, что моя мать могла жить в этом доме.

Я как раз собирался закрыть дверцу шкафа, когда меня вдруг осенило, что перегородка между комнатами слишком широкая. Я ощупал панель стены над кроватью и почувствовал, что она поддается; нажал сильнее, и она открылась. Передо мной был шкаф, причем довольно вместительный. И здесь было пусто. Но на полу остались царапины, так что можно было предположить, что здесь хранилось что-то тяжелое. Сюда мог свободно поместиться ребенок, и я даже представил себе, как девочки по ночам пугали друг друга привидениями, прячась в этом шкафу.

Вдруг за стеной что-то загремело — или это был стук в дверь? Я в панике бросился к лестнице и лишь потом осознал, ЧТО увидел, пробегая мимо комнаты Энн: над рухнувшим карнизом возвышалась куча из штор цвета засохшей крови.

Я затаил дыхание, пытаясь установить природу еле слышного скрежета. Может, ветка скребется о стену дома? Или мышь над потолком? Я решил, что лучше не останавливаться.

Вернувшись в коридор, я заметил узкую полоску света, пробивавшуюся из-под двери в дальнем углу. Комната напротив спальни Энн была пустой, без мебели, и утопала в пыли; следующая комната, похоже, принадлежала Виоле. Я открыл маленькую шкатулку, стоявшую на прикроватной тумбочке, и нашел там золотые часы, на которых было выгравировано: «В. от М./ с любовью/ 7.2.1913». Инициалы В. Х. обнаружились и на многих книгах из книжного шкафа у окна, в том числе и на изрядно потрепанном экземпляре «Священного источника». Ее одежда все еще висела в гардеробе, оберегаемая высохшими от времени шариками против моли: здесь были и длинные твидовые юбки, и меха, и несколько с виду простых, но явно дорогих вечерних платьев, среди которых выделялось одно, сшитое из золотистой парчи, под ним стояли такие же туфли. И опять никаких писем, бумаг, фотографий.

Половицы подо мной скрипели все громче, и уже казалось, будто вокруг меня топает множество невидимых ног. В коридоре была еще одна дверь, по соседству с комнатой Филлис: она вела в кладовую, которая была заставлена чемоданами, сундуками, шляпными коробками, клюшками для гольфа; были здесь и теннисные ракетки, деревянные молотки для крокета, стулья со сломанными спинками, кукольный домик.

На лестничную площадку выходили две двери: за одной из них была ванная. Голый дощатый пол, фарфоровый умывальник; впечатляющих размеров ванна, покрытая темными пятнами, с сероватым банным полотенцем, перекинутым через бортик. В шкафчике над умывальником валялись тюбики высохшей губной помады, бутылочки, пузырьки, заколки для волос. Все металлические предметы были изъедены ржавчиной, этикетки выцвели.