Чтение онлайн

Существует еще обмен телеграммами со Спячкой. Они в ужасе от того, что маниакально подозрительный народ из отдела Советской России может всем скопом явиться к ним, если мы решим, что ЛА/ВРОВИШНЯ подвешена к КГБ. Поэтому, сами себе в том не признаваясь, мы ищем подтверждения того, что он не имеет никакого отношения к КГБ и все, что он нам говорит, полностью совпадает с теми фактами, какими мы располагаем. Во всяком случае, так обстоит дело на сегодняшний день. Мы, конечно, пока не просили Фуэртеса принести нам какую-то действительно полезную информацию, и, когда я это предложил, мне сразу заткнули глотку. Пока мы не удостоверимся, что он не подставка, мы не имеем права раскрывать, что нам от него нужно, так как это может послужить пищей для КГБ.

А кроме того, по мнению Сондерстрома, это еще слишком опасно. Шеви не готов к активной работе, и нам не следует без нужды подставлять нашего агента. Гас начинает производить на меня впечатление. Крупный, лысый, с обветренным красным лицом бывшего морского пехотинца и, однако же, старающийся быть добродетельным. Это заставляет меня задуматься о том, какие же мы, американцы. Вы ведь знаете, французы говорят: люби спокойную жизнь, а англичане, если верить моему отцу, думают только о манерах. Ты можешь быть свиньей и все будет сходить тебе с рук, если у тебя хорошие манеры или если — что еще лучше — ты интересный человек. А в Америке люди должны быть добродетельными, верно? Я слышал, что даже сутенеры и торговцы наркотиками имеют свой кодекс поведения. Роджер, безусловно, считает себя человеком добродетельным, женясь на принцессе Денежный Мешок. Ему будет жаль бедную уродку, если она умрет от разбитого сердца. Так и Сондерстром. Он заботится о том, чтобы делать свое дело пристойно. Даже игру в гольф должным образом обставляет. Возможно, уже поздно и я слишком много раздумываю о fundador, но я вдруг почувствовал, что люблю американцев.

Не могу сказать, чтобы я всегда усердствовал в конторе. Из Спячки поступают непрерывные запросы насчет ЛА/ВРОВИШНИ. Такое впечатление, будто Фуэртес — главный агент месяца во всем мире (я шучу), но он достаточно важен, чтобы вызвать нездоровый интересу Центра, а встречаюсь-то с ЛА/ВРОВИШНЕЙ я и знаю, как он выглядит. Так что я — точка опоры! (Конечно, говорю я себе, то, что приходится делать мне, не идет ни в какое сравнение с тем, как сейчас в Вашингтоне снимают информацию с Роджера.) Так или иначе, с Шеви мы продвигаемся вперед со скоростью слона в колодках. Думаю, что пока вам не стоит волноваться по поводу быстрого окончания моей карьеры. При наличии Спячки и Верхней трясучки (отдел Западного полушария), а также отдела Советской России, известного под названием Кислятина, никто не даст мне попасть в беду.

Сообщу кое-что, что, возможно, вас позабавит. А может быть, и нет. Больше всего здесь боятся появления телеграмм — хотя ни одного запроса пока не поступало — из какого-то непонятного сектора, существующего под таинственным зонтом вашей Технической службы. Называется этот сектор УПЫРЬ. И отчитывается УПЫРЬ только перед Даллесом. Я слышал от Порринджера, что даже отдел Советской России настороженно относится к УПЫРЮ. Стоит этому таинственному сектору заподозрить, что ЛА/ВРОВИШНЯ подброшен нам КГБ, и наша жизнь здесь станет адом, наводненным телеграммами. Мне сказали, что нам придется тогда по двенадцать часов в сутки зашифровывать и расшифровывать вопросы и ответы на них.

Я, конечно, делаю вид, будто знаю, кто скрывается под кличкой УПЫРЬ.

На этом я поставил точку. Я и сам не знал, ради чего затеял это письмо, просто захотелось что-то выбросить. Я намеревался рассказать Киттредж про Салли и понимал, что не смогу, тем не менее решил попытаться. Сознавая, что могу изменить свое мнение в процессе письма, я решил все же взяться за эту тему на новой странице.

7

В перерыве на кофе и fundador

2.00 ночи

Киттредж!

Совсем новый предмет. Пожалуйста, не выносите суждений, пока не прочтете все до конца. Молю Бога, чтобы то, что я собираюсь вам сказать, не отразилось на нашей дружбе. Видите ли, я затеял роман, который может оказаться длительным. В Вашингтоне вы все время старались найти для меня привлекательную молодую даму, а женщина, с которой я сейчас встречаюсь втихую — это клише, безусловно, передает характер наших встреч! — боюсь, не очень подходящая. В общем, она замужем, у нее двое детей, и она супруга — такое уж у меня счастье! — одного из моих коллег.

Ну хорошо, я знаю, вы спросили бы, как все началось, кто она, и я отвечу: она Салли Порринджер, жена Овсянки.

Изложу факты. Это началось однажды вечером, за неделю до Рождества, на вечеринке в доме Майнота Мэхью. Наш шеф резидентуры, получив известие, что Ховард Хант наконец приезжает на смену ему в конце января, решил устроить прощальный вечер, а заодно рождественский прием. Он пригласил всю резидентуру с женами, плюс целый ряд своих дружков из Госдепартамента, плюс довольно много относительно незаметных, с моей точки зрения, уругвайских бизнесменов и их жен, и вечер, должен сказать, получился самый заурядный при том, сколько рождественских приемов идет вокруг.

Кстати, Рождество здесь на редкость не соответствует нашим представлениям об этом празднике. Так не хватает пронизанного розовым светом холода зимних сумерек, нежных, как отличный щербет, — здесь стоит летняя жара. И ты то злишься, то себе сочувствуешь. Я упоминаю об этом, потому что на вечеринке у Мэхью в его хорошо налаженном доме с фотографиями, отмечающими этапы его карьеры, и мебелью для асиенды (кресла, украшенные бычьими рогами), — доме, оплаченном, несомненно, за счет игры на бирже, гости несколько оживились, когда он сел за рояль. «Среди моих знакомых, — сказал мне однажды отец, — нет человека, который не обладал бы неожиданными способностями». Оказалось, что Мэхью поет и играет. Он пропел с нами все известные песни. И «Славься, поют ангелы», и «Рождество, Рождество», и «Колокольчики звенят», и «Тихая ночь», и где-то посреди «Придите, все верующие!» рядом со мной вдруг оказалась Салли Порринджер, рука ее обвилась вокруг моей талии, и мы принялись раскачиваться в такт песне, которую человек тридцать пели вместе с Мэхью.

Вы знаете, что я не большой вокалист. Слишком многое влияет на меня, мешая выводить золотые ноты, но у меня есть басок, так что подпевать я могу. Салли, однако, обнаружила что-то хорошее в моем голосе. Не знаю, потому ли, что раньше я никогда не пел, двигаясь в такт музыке, но я слышал, как льется мой голос и как привольно поется, и наслаждался красотой — не столько слов песни, сколько воспоминаний о льдисто-холодном розовом времени года, когда у нас Рождество. И я почувствовал, что это действительно Рождество, хотя и в Уругвае. На меня снизошло откровение, какого я всегда жду, когда декабрь подходит к своей завершающей неделе, — чувство, без которого трудно жить весь остальной год, убеждение (я произношу это шепотом), что он, возможно, в самом деле рядом.

Словом, я был в таком приподнятом настроении, что вдруг возлюбил всех своих коллег и их жен и почувствовал, сколь сладостны все торжественные обязанности перед страной и дорогими сердцу друзьями, зов долга, жажда дерзать. Но прежде всего я думал о вас, потому что Рождество для меня часто связано с вашей красотой — вот я это и сказал, — и тут, распевая «О позвольте нам поклоняться Ему», я опустил взгляд и увидел лицо Салли Порринджер, оно было такое оживленное, и она так тепло улыбалась мне, так соответствовала моему хорошему настроению, что впервые мне понравилась.

Спев все гимны, мы присели на софу, и я задал Салли какой-то вопрос про нее. И она довольно подробно рассказала мне историю своей жизни. Ее отец участвовал в родео, но много пил и бросил мать, которая снова вышла замуж за славного человека, торгующего зерном и кормом. С Шерманом Салли познакомилась еще в школе (Стиллуотер, штат Оклахома), затем они вместе поступили в университет штата Оклахома, но первые три года почти не встречались. Он грыз науку, зарабатывая академические баллы, а она была мажореткой (значит, я правильно угадал!). Тут я поглядел на нее попристальнее. Она довольно хорошенькая, хотя ничем особо не выделяется: маленький курносый носик, веснушки, светло-зеленые глаза, соломенного цвета волосы, — словом, слегка задерганная мать семейства, но я мог себе представить, как она выглядела лет десять-двенадцать назад. По всей вероятности, была здоровая живая девушка, крутившая роман, как она сейчас призналась, с одним футболистом. По всей вероятности, он бросил ее, потому что на последнем курсе она уже была с Шерманом, и они поженились после окончания университета.