Призрак Проститутки
Шрифт:
Нельзя исключить вероятность того, что Вархов обратится в полицию с жалобой на то, что в его квартире были взломщики, но на это потребуется время. Итак, лишь только прибыл Джей, меня посылают с Гохоганом посмотреть, как выглядит собственность дона Боско. Кошмар! Во-первых, Георгий сломал ключ и оставил его в замке входной двери, чтобы мы не могли попасть внутрь. По счастью, есть черный ход, про который он в своей ярости забыл, и у нас есть ключ. Георгий потрудился на славу. Кровать с четырьмя столбиками разломана, магнитофон разбит вдребезги, пленка снята с катушки и гирляндами свисает из унитаза и кольцами лежит на полу ванной, словно груда червей, в гостиной вся обивка содрана с мебели, на паре стен вмятины в штукатурке (от его кулаков-молотов) — в общем, дальше можно не продолжать. Я чувствую, как пылает пламя русского сердца в холодной русской зиме. Я шучу и в то же время не шучу. Это приоткрыло мне причину страха, какой испытывают европейцы перед страстями варваров с Востока.
Естественно, никакой надежды на то, что Вархов перейдет к нам, не осталось. Хант, поддерживаемый отделом Западного полушария и Спячкой, утверждает, что о переманивании Вархова и речи не шло, и нам остается провести уничоп — операцию по уничтожению. «Главное — быстрота», — телеграфирует он и получает «зеленый свет». Терять нам почти нечего. Копии пленки пересылаются Мазарову в посольство и доставляются в высотку, на его квартиру. Во время приема в шведском посольстве третий экземпляр пленки кладут Мазарову в карман пальто. Следуя приказу посла Вудворда о том, чтобы лишь персонал Госдепа присутствовал на приемах, никого из нас не пригласили, но Порринджер знает уругвайку, которую шведы нанимают работать в гардеробе во время приемов, и, выложив ей сумму, равную половине ее недельного жалованья, он уговорил девушку подложить пленку. Все, конечно, делается на крайне низком уровне, но это уже не имеет значения. Только умножая наши усилия, можно быть уверенным, что Борис получит товар. Причем никаких записок. В этом теперь нет необходимости. Пусть Мазаров с Варховым выясняют отношения.
А мы сидим и ждем. Дни идут. Никаких видимых результатов. Тут русские оповещают нас о приеме в честь Евгения Евтушенко, молодого и, судя по всему, смелого в своих высказываниях русского поэта. В информации о нем говорится, что Евтушенко выступает со своими стихами на стадионах в Москве и Ленинграде перед двадцатитысячной аудиторией. Хотя он не певец, по популярности его можно сравнить разве что с Элвисом Пресли. Приглашается весь персонал американского посольства — указано в приглашении. И Вудворд считает себя обязанным, помимо своей тяжелой артиллерии, прихватить Ханта, Порринджера, Кирнса, Гэтсби, Хаббарда и Уотерстон. Поскольку здесь сейчас середина зимы, прием проходит в доме, в достаточно официальной обстановке, напоминающей царские приемы.
Вархов и Мазаров стоят среди хозяев. Между ними Женя и толстуха госпожа Вархова. Они немного нервничают, но и мы тоже. Когда Гэтсби и его жена Теодора проходят мимо Вархова, он щелкает каблуками. Могу поклясться, что Мазаров подмигнул мне, или, может быть, это нервный тик? Женя, раскрасневшаяся, готовая вот-вот расплакаться или рассмеяться, хотя и сама не знает, что это будет, выглядит красивее, чем когда-либо на моей памяти. Извините за прямолинейность следующей мысли, только мне подумалось, что стыд украшает человеческую плоть. Выставленная на всеобщее обозрение, Женя тем не менее торжествует. Где бы вы ни были, Киттредж, не злитесь за это.
В разгар вечера Евтушенко попросили почитать стихи. Он почти такой же высокий, как я, и недурен собой. Фигурой похож на лыжного инструктора. Стихи он читал громким голосом, словно молодой баритон, исполняющий речитатив. Русские слова произносил эффектно, нараспев. Но слишком напыщенно. Тем не менее глаза у Жени сверкают, как бриллианты.
«Это новая одухотворенная сила в русском народе», — доверительно говорит она мне, точно я вовсе не способствовал ее падению.
Позже бельгийский посол шепнул Ханту, что у Жени роман с Евтушенко.
Не уверен. Евгений Евтушенко — малый что надо. Говорит на режущем слух английском, упорно преодолевая языковые трудности. Отводит меня в сторону и спрашивает, далеко ли я плаваю.
«Ну, мили две», — говорю я.
«Могу плыть десять. В ледяной воде. — Глаза у него голубые, дикие, и он смотрит в упор, вкладывая во взгляд всю силу воли, словно хочет подчинить тебя ей, а на самом-то деле хочет всего лишь твоей дружбы. Если он чего-то добивается, то я не знаю чего. — Вас интересуют венчальные обряды?» — спрашивает он меня.
Я пожимаю плечами.
«В Сибири удивительный обряд венчания. В Сибири жених писает в стакан. Невеста пьет мочу. Дикари, да?»
«Звучит немного некультурно».
До него не доходит, что я произнес русское слово «некультурно».
«Дикари — да, но мудрые — да. Да! Ведь что такое брак для бедных людей? Ребята, мокрые пеленки, какашки. Вонь. Хорошая жена должна с этим жить. Потому такой и обычай в Сибири. Хорошее начало для брака».
«Несправедливо это, — говорю я. — Жених ведь не пьет мочу».
«Согласен. Я согласен. Несправедливо к женщинам. У вас чувство справедливости завтрашней эры. Разрешите пожать вашу руку. Я вас приветствую».
И Евтушенко пожал мне руку, глядя безумными глазами мне в глаза. Я понятия не имел, талантливый он поэт или нет. Новый любовник Жени — весельчак кагэбист или просто сумасшедший? Я даже не знал, в курсе ли Евтушенко, какая каша тут заварена. Но он заставил меня, этот сукин сын, почувствовать себя дешевкой, а как это у него получилось, понять не могу.
Киттредж, я до того по вас скучаю, что расплакался бы над своим пивом, если бы любил привлекать к себе внимание, как Евгений Евтушенко.
С любовью
Гарри.
34
Через две-три недели после того, как я отослал Киттредж свое письмо от 1 июля, на адрес отеля пришло мне письмо со штампом Арлингтона, штат Виргиния. В конверте не было записки — лишь ключ, завернутый в папиросную бумагу. На следующий день пришло другое письмо, со штампом Джорджтауна, там лежала гербовая бумага арлингтонского банка, на которой был написан номер ящика для хранения ценностей в сейфе. В третьем конверте была квитанция на первый взнос, внесенный за ящик, и памятка о том, что взносы должны делаться поквартально. А через два-три дня дипломатическая почта наконец привезла мне письмо от Киттредж с обратным адресом, на котором, как всегда, стояло имя Полли Гэлен Смит.
26 июля 1958 года
Любимый мой Гарри!
Я вернулась в Джорджтаун и через два-три дня отбываю в Мэн. Теперь вы получили ключ и номер ящика в сейфе, поэтому довожу до вашего сведения, что, когда вернетесь в Вашингтон и вскроете ящик в Арлингтоне, вы обнаружите там в конверте около тридцати бобин 35-миллиметрового негатива, в каждой бобине от десяти до двенадцати кадров. В этом микрофильме — ваши письма ко мне. Я предлагаю вам проделать то же самое с моими письмами и положить их в ящик в одном из сейфов Монтевидео, пока вы не приедете в Штаты, где и поместите их в арлингтонском укрытии. В промежутке вы, конечно, должны платить за аренду п/я. Это стоит делать. Со временем, когда мы оба с вами постареем, письма, возможно, будут достойны опубликования. Те части, где не говорится о личном.
Гарри, вы и представить себе не можете, как близка была ваша корреспонденция к уничтожению. В каморке возле маленькой спальни, где вы иногда ночевали, я сумела отодрать плинтус и незаметно снова его прибить. За доской достаточно места, и когда я заберу вашу почту, то накрепко прибью плинтус. Конечно, проще — хотя и недолго — было бы хранить ваши послания между страницами какой-нибудь книги или журнала из тех, какие Хью никогда не возьмет. Например, «Азбука вязания». Или нечто подобное. Конечно, когда подшивка «Вог» за последний месяц слегка разбухала, я извлекала из нее все ваши страницы, отдирала верный плинтус, засовывала туда письма и снова прибивала доску.