Чтение онлайн

Наверху были бесконечные коридоры, и по мере того как люди переезжали сюда, все острее вставал вопрос о воздушных кондиционерах. Если одной из подспудных причин переезда был запах из очистных сооружений в низине Вашингтона, то здесь, несмотря на тщательно установленное самое современное оборудование, в кабинетах все еще пахло затхлостью. Термостаты не работали, и мы отчаянно потели. Вернее, термостаты-то работали, но, поскольку температуру в каждой комнате можно было регулировать по желанию, регулятор все время крутили то в одну, то в другую сторону, и механизм в результате давал сбои. Тогда администрация выключила термостаты, и у нас установили общий воздушный кондиционер; в результате в одних кабинетах стало слишком жарко, а в других — слишком холодно. Довольно скоро многие молодые офицеры, поднаторевшие в умении вскрывать замки, нашли способ высвободить рычажки регуляторов. В конце концов, у всех у нас был вкус к манипуляциям и контролю. Таким образом, температуру снова можно было регулировать, и вся система снова вышла из строя. Тогда решили подать в суд на проектировщика, но дело до суда не дошло: наше ведомство не готово было представить необходимые данные из боязни раскрыть то, что не подлежало раскрытию.

Довольно скоро нас стали захлестывать волны мер безопасности, некоторые из них поднялись достаточно высоко и больше уже не опадали. В каждом коридоре появилась вооруженная охрана. Ночью у выхода в холлы устанавливали загородки. Многие годы ни один из нас не уходил, не заперев всех бумаг в сейф и не отправив в бумагорезку все ненужные записи; если ты куда-то спешил, то совал мусор в картонные коробки из-под молока в свой личный сейф, чтобы выбросить их потом утром. Слишком серьезное ждало наказание того, кто оставит что-то после себя.

Не знаю, что это дало, кроме дополнительных тягот. Каждый лист бумаги, попадавший тебе в руки, сразу переставал быть просто бумагой, и, когда во внешнем мире ты брал журнал или бумагу для письма, она поражала тебя своей легкостью, так что, когда много лет спустя я прочел «Невыносимую легкость бытия» Кундеры, я тотчас подумал о разнице между секретными бумагами, отягощенными собственным весом, и легкостью обычной бумаги, которую можно скомкать и бросить, не думая ни о чем, кроме того, что тебя могут обвинить в неаккуратности. Конечно, было достаточно всяких циркуляров, которые просто выкидывали. На протяжении июля, августа, сентября и октября 1961 года каждый день поступали бюллетени о ходе строительства нового здания.

Одним жарким днем в августе во все клетушки Лэнгли была положена справка, отпечатанная на особо жесткой бежевой бумаге:

НОВОЕ ЗДАНИЕ. ТУАЛЕТЫ. На переходный период туалетов в Новом здании достаточно, однако когда весь персонал переедет, тут может возникнуть нехватка. Предвидя возможность появления возле уборных длинных очередей, что будет отнимать у сотрудников время и порождать стрессы, настоящая директива разрешает персоналу, который не в состоянии стоять в очереди, пользоваться кустами, окружающими главное здание.

Предупреждение. Несмотря на усилия садовников управления, не все кусты проверены на наличие сумаха и ядовитого плюща, вызывающих чесотку в органах, имеющих слизистую оболочку. Соответственно данный бюллетень снабжен картинками с изображением наиболее распространенного из этих растений — rhus vernix, обычно именуемого ядовитым сумахом или ядовитой свидиной. В приложении растение изображено целиком и в разрезе, что должно способствовать узнаванию и тем самым помочь избежать появления чесотки в указанных местах, которая, однажды появившись, может нанести серьезный урон исследованиям и проектам, требующим сидячей работы в течение продолжительного времени.

Старина Рисово-Бобовый Кейбелл, готовившийся уже отбыть из ведомства, по-видимому, дал волю урагану чувств, возникавших в нем при воспоминании об Эпицентре, и потребовал, чтобы службы безопасности отыскали авторов листка.

Виновниками оказались двое младших офицеров-стажеров, выпускников Гарварда, вместе поступивших в управление, вместе прошедших обучение на Ферме и теперь вместе выставленных за дверь.

На самом верхнем, седьмом, этаже кабинет мистера Даллеса был отделан столь роскошно, насколько позволяли правительственные стандарты. Он был обшит панелями из ореха, застлан толстым ковром, а из огромных, во всю стену, окон открывался вид на холмы, уходящие вдаль, за границы владений ЦРУ. С Потомака наползали туманы. Ранним утром видно было, как туман поднимается с реки.

Секретарша мистера Даллеса, пожилая дама внушительных размеров, взяла за правило кормить птиц, прилетавших в разбитый на крыше дворик. Довольно скоро она поручила трем «гориллам», охранявшим вход в кабинет директора, каждое утро чистить кормушки. Появились и другие ежедневные ритуалы. А сам директор, многие годы добивавшийся строительства Лэнгли, казалось, знал, что недолго будет сидеть в своем кресле.

Подозреваю, что он был не слишком доволен тем, как реализовалась его мечта. Он не переезжал с Е-стрит до тех пор, пока его кабинет не был полностью готов, и даже тогда, в конце лета, стало ясно, что он будет проводить в нем лишь официальные приемы и встречи.

Случалось, он приглашал меня поехать с ним в его лимузине и во время поездки тепло отзывался о моем отце и радовался тому, что они с Мэри снова вместе — а я эту новость в тот момент только что узнал из полученной открытки, — но по большей части наш директор был словно в трауре. На минуту-другую он оживлялся, а потом замыкался в молчании, близком к оцепенению.

Двадцать восьмого сентября он вместе с Джоном Маккоуном отправился в военно-морской колледж в Ньюпорте, и там на выпускной церемонии президент Кеннеди объявил о назначении Маккоуна новым директором ЦРУ. Ховард Хант, работавший в старом здании на Е-стрит над официальным вариантом истории того, что произошло в заливе Свиней, ехал вместе с мистером Даллесом — счастливчик Ховард! — после церемонии в Бостон. Я не удивился, узнав, что они проехали всю дорогу молча. Под конец Даллес, сидевший держа больную ногу на сиденье, заметил:

— Я устал жить sub cauda. — Пристально посмотрел на Ханта и добавил: — Хант, ты латинист. Как ты переведешь sub cauda?

— Видите ли, сэр, — сказал Хант, — не хочу быть невежливым, но мне кажется, тут требуется не буквальный перевод. Я бы сказал, по-английски это должно значить: «под кошкиным хвостом».

— Да, отлично, — сказал Даллес, — но я, видишь ли, имел в виду кошкин зад. — И добавил, не обращаясь ни к кому — ни к Ханту, ни к шоферу, ни даже к самому себе, а как бы к богам, стоящим возле следующей ступеньки: — Президент сказал мне в личной беседе, что, будь он руководителем европейской страны, ему пришлось бы подать в отставку, но в Америке он этого сделать не может, а потому уйти должен я. Все это прекрасно, но ты не считаешь, что в таком случае Роберт Кеннеди тоже должен был бы уйти?

В конце октября, незадолго до того, как Джон Маккоун сел в кресло директора, мистер Даллес полностью перебрался в Лэнгли и недели две ковылял по коридорам, словно раненый буйвол. У меня было такое чувство, что он ненавидел это место, о чем я и написал отцу. Кэл ответил, не щадя выражений.

10 октября 1961 года

Да, сын, я обошел Лэнгли перед отъездом и совершенно с тобой согласен. Иногда я думаю: неужели Аллен не понимает, как важно, чтобы архитектура утверждала человека? Лэнгли внушает мне опасения за наше будущее. Ай-Джи-К-Л было, безусловно, ужасно, и тем не менее можно было полюбить эти разваливающиеся строения и бараки. Аллен не принял в расчет главного: следовало сохранить шарм. В старых помещениях, возможно, полно было уборных, где надо спускать воду, дергая за цепочку, и извилистых коридоров, и потайных местечек, откуда можно попасть в соседний зал, но эти скрипучие дома были по крайней мере нашими. А Лэнгли — это здание для докладных записок и собраний. Технические службы будут занимать все больше и больше места в бюджете, а работа с хорошими агентами отойдет в прошлое. Прощай, камерная музыка! Здравствуй, «Музак» [176]!

Как мог Аллен построить для нас такое? Бедняга ведь столько знает, а как оказалось, не знает ничего.

Теперь у нас Маккоун. Типичный делец. Прижимистый. Маленький. Светловолосый. С голубыми глазами, холодными как лед. Носит очки. Подозреваю, что выдает свою продукцию не кучками, а жижей. (До сих пор письмо было вполне разумное, но я уже знаю: когда отец переходит к экскрементам, всякая благопристойность отбрасывается и начинается маниакальность.)

Как ты понял из моей открытки, мы с Мэри снова вместе. Я полагаю, это не столько любовь, сколько глубоко укоренившаяся привычка. Расстаться с женой после двадцати пяти лет брака так же трудно, как бросить курить или пить. Собственно, это едва ли возможно. Как ты знаешь, я очень люблю старушку — она мой большой белый кит! Я вернулся в Японию, чтобы вытолкнуть этого япошку-бизнесмена из ее жизни, но знаешь, ужас какой: она в этом не признается, хотя я и догадываюсь, что ими владела своеобразная страсть. Я порой не могу отделаться от мысли, как этот чертов япошка, этакая маленькая сволочь, ползал по ней спереди и сзади, оглашая воздух воинственными криками камикадзе. Я начинаю ненавидеть Мэри, когда мне приходят в голову такие мысли.