Чтение онлайн

«Ну и через два дня, — продолжал Лэнсдейл, — я препроводил Харви из его подвала в Лэнгли прямо в Белый дом. Пока мы сидели в приемной перед Овальным кабинетом и ждали, когда нас пригласят к президенту, меня вдруг осенило. Спасибо моим звездам! Я повернулся к Харви и сказал: „У вас, случайно, нет при себе оружия?“ — на что он ответил: „Да, я вооружен“. И вытащил из-под мышки увесистый „магнум“. Ей-богу, я чуть не провалился сквозь пол. Как отреагирует Секретная служба при виде незнакомого человека, размахивающего револьвером в Белом доме?»

«Пожалуйста, спрячьте побыстрее эту штуку», — сказал я Харви. Сказал, уверяю вас, очень тихо. Затем подошел к столику, за которым сидел дежурный из Секретной службы, и сказал, что мой спутник интересуется, не нужно ли ему сдать оружие перед тем, как мы уединимся с президентом. Затем, как если бы этого было недостаточно, Харви, когда нас уже пригласили в Овальный кабинет, решил, что надо обнародовать свою «потайную карту», как он это назвал. Оказалось, у него был еще один пистолет в кобуре, пристегнутой к пояснице. Он сунул руку под пиджак, выхватил «особый» 38-го калибра и протянул двум совершенно огорошенным ребятам из Секретной службы. Тут мы подошли к двери в Овальный кабинет. Я успел шепнуть ему: «К чему, ради всего святого, такое снаряжение?» Он ответил: «Если б вы знали столько секретов, сколько знаю я, вы бы тоже носили оружие».

Встреча, как и следовало ожидать, прошла весьма странно. Президент стал поддразнивать Билла, намекая на сексуальные авантюры агента 007, а Харви что-то мямлил по поводу своего веса.

«Как видите, — сказал он президенту, — я не соответствую образу. Наверное, я был больше похож на ноль-ноль-семь в молодые годы. Жил по принципу „каждый-вечер-другая-девчонка“.»

«Ну а генерал Лэнсдейл именно вас назвал в качестве прообраза ноль-ноль-семь», — сказал президент.

«Дассэр», — сказал Харви.

По окончании аудиенции Билл, выходя, сказал мне: «Я вел себя как круглый идиот, но, черт возьми, это же был президент».

Через пару дней, Киттредж, я приступаю к работе. Запру мой стол, спущусь на лифте и отыщу Билла Харви в его Бункере. Предполагается, что он поставит у себя еще один стол для меня.

Кстати, по пути домой после ужина Хью сказал мне, что Харви последнее время очень подавлен. В управлении недавно обнаружили, что Берлинский тоннель был раскрыт еще до окончания строительства. Все время, пока Харви считал, что сидит на коне, на русских работал британский офицер. Не хочу и думать, что сейчас происходит на Трикотажной фабрике. «Урон может быть куда больший, чем в заливе Свиней, — сказал Хью. — Собственно, дело настолько худо, что, наверно, мы все это положим под ковер, а ковер сожжем».

Не знаю, снабдит ли это письмо вас данными, достаточными для того, чтобы руководить управлением и страной, но так приятно снова писать вам. Моя душа не знает большего отдохновения, чем когда я пишу.

Преданный вам

Гарри.

7

Переписка с Киттредж продолжалась всю осень 1961 года и зиму 1962 года. Я писал ей дважды в неделю, и хотя она отвечала не так часто, письма ее, как правило, отличались большей насыщенностью. Собственно, ее информация была, очевидно, более достоверной: ведь в операции «Мангуста» участвовало несколько инстанций. Хотя я готов был описывать ей все, что происходит, я никогда не мог с уверенностью сказать, что — факт, а что — вымысел. По ДжиМ/ВОЛНЕ все время циркулировали слухи, что неизбежно. В Майами сейчас находилось куда больше сотрудников управления, чем было задействовано в заливе Свиней. В самом деле, участие в «Мангусте» превратило ДжиМ/ВОЛНУ в крупнейшую резидентуру ЦРУ в мире.

Соответственно, учитывая наши размеры и скорость, с какой мы были собраны, слухов ходило великое множество, и секретность была слаба. Тут ничего нет удивительного. Самую большую секретность в ЦРУ обычно соблюдали ученые, изучавшие раздачу земель в Маньчжурии в XVII веке. Можно было не сомневаться, что они слова не проронят о своих открытиях. Мы же, сидя в подвале Харви в Лэнгли или разъехавшись снова по доброй половине Южной Флориды и работая над проектами ДжиМ/ВОЛНЫ, сплетничали вовсю. Как Лэнсдейл разбивает яйца, готовя «Мангусту»? Что поступает от генерала Максуэлла Тэйлора или Бобби Кеннеди? Какова подлинная позиция Белого дома? Во Флориде все эти вопросы обступали тебя, тогда как в Лэнгли ты неизбежно чувствовал себя лишь частицей правительственной структуры, а не человеком, творящим Историю.

Работал я в Вашингтоне, а числился в резидентуре Майами. Трудно сказать, где я жил. Я вскоре заподозрил, что моя должность была изобретена Лэнсдейлом не от великой потребности, а из желания сделать приятное моему отцу. Мои обязанности были самого поверхностного свойства, а то и вовсе отсутствовали. Я редко требовался Лэнсдейлу. У него были свои кадры, и он им доверял. Довольно скоро я засел в подвале с Харви. И мы сделали первые шаги, чтобы перейти разделявшую нас пропасть недоверия. Тем не менее мы старались ладить. Возможно, я напоминал ему о героических днях работы в Берлине. Собственно, наши отношения сейчас походили на прежние: Харви рассуждал вслух, потом вешал на рот замок, поверял мне свои мысли, потом замыкался в себе. Через некоторое время я стал относиться к нему так же, как молодая неверная жена относится к пожилому мужу с твердо установившимися привычками. Он не простил мне мои прегрешения, но ему нравилось мое общество. Я даже снова ездил с ним на заднем сиденье его бронированного «кадиллака» — он заглатывал мартини, а я делал записи по дороге в аэропорт. Довольно скоро Харви стал брать меня с собой в свои наскоки в Майами. Поскольку его телеса не умещались больше в кресле туристского класса, он — в порядке исключения — летал первым классом, что позволяло мне, когда я ему требовался, тоже располагаться там в кресле.

Часто я задерживался в Южной Флориде, чтобы понаблюдать за осуществлением задуманного им проекта. С каждой неделей я все больше отдалялся от Лэнсдейла, а генерал, казалось, этого и не замечал. Когда я являлся с отчетом, он выслушивал меня обычно в приемной перед своим кабинетом по пути на совещание с сотрудниками Госдепартамента, министерства обороны или Особой усиленной группы. Генерал увеличивал задание и спрашивал как бы между прочим:

— Харви доволен тобой?

— Я стараюсь его не огорчать.

— Так и держи. Это дело полезное. — И уходил.

Харви спокойно смотрел на мои отношения с Лэнсдейлом. Главное, что его раздражало, — это тень Монтегю. Харви решил, что я прикреплен к нему, чтобы докладывать обо всем Проститутке. По существу, это была правда. Спроси меня Проститутка, я, наверное, дал бы ему информацию, а в общем — не знаю. Мне хотелось быть самостоятельным и никому не принадлежать. Признаюсь, меня даже задевало — хоть и в малой степени — то, что Харви до конца не доверял мне. Я ведь по двенадцать часов в сутки работал на него, а работа рождает лояльность. Ирония состояла в том, что в письмах к Киттредж я, объективно говоря, докладывал ей все про Харви, но думал, что она едва ли станет передавать это Проститутке. Собственно, как она сможет объяснить мужу, откуда у нее такая информация?

Я не переставал размышлять, насколько сильна власть Монтегю над Харви, и часто вспоминал мои последние два дня в Берлине и четырехстраничное донесение, полученное по этому поводу Проституткой, — мне-то он показал из четырех страниц только две. Харви не был уверен, как много я знаю, но он то и дело затрагивал эту тему и высказывался довольно недвусмысленно: «Мне плевать, что ты считаешь, будто этот самодовольный тип имеет надо мной какую-то власть, пошел он к такой-то матери». Раз в неделю Харви позволял себе такие выходки, словно черная флоридская туча, которая разряжается ливнем, а потом мы снова принимались за работу.

А работы было достаточно. Лэнсдейл разогнал машину на полную скорость. До конца месяца он раздал управлению, Пентагону, Госдепартаменту и всем организациям, привлеченным к участию в операции «Мангуста», тридцать два плановых задания. В том числе — по сбору разведданных, переманиванию кубинских чиновников, операции по пропаганде и саботажу, а также сценарий высадки американских солдат, когда новое кубинское движение будет готово сбросить кубинское правительство. Лэнсдейл разослал памятную записку, призывавшую к «революции, которая положит конец полицейскому контролю в государстве. При этом следует опираться на: а) профессионалов из антикастровской эмиграции, б) лидеров рабочего движения, в) группы церковников, г) гангстеров, если потребуется для выполнения специальных задач».