Чтение онлайн

18 апреля 1962 года

Дорогая Киттредж!

Происходят самые невероятные события, и мне уже ясно, почему Харви не хотел видеть меня своим адъютантом, а Хью считал это целесообразным. Прошу вас: ни в коем случае даже намеком не дайте его милости заподозрить, что вам известно то, что я сейчас расскажу, ибо речь идет о пороховой бочке — замышляется попытка похищения Фиделя Кастро. Если она удастся, мы переправляем его в Никарагуа целым и невредимым, а там Сомоса — большой любитель саморекламы — возьмет ответственность на себя. Да, это тот же самый («Кто? Мы?») сценарий, что и в заливе Свиней, но на этот раз он может сработать. В Никарагуа Кастро отдадут под суд. Специально под это дело будет издан закон, по которому латиноамериканскому государственному деятелю, открывающему доступ в наше полушарие советскому коммунизму, можно инкриминировать самое серьезное должностное преступление. Задумано это с тем, чтобы с помощью грандиозного театрального действа показать Кастро заурядным преступником, а не мучеником за веру. И это, конечно, породит на Кубе полнейшее замешательство.

Риск, разумеется, очевиден. Больше всего мы боимся, что в ходе операции Кастро будет убит, поэтому Харви занят сейчас поиском особо надежных исполнителей-латинос. Вместе с тем мне теперь понятно, почему он отнесся к моему подключению без особого восторга. Это явно не моя стихия. С другой стороны, учитывая все ставки, Хью, по всей видимости, хотел иметь на этом месте человека, чьим докладам о намерениях Харви он в состоянии полностью доверять.

Я буду сообщать дальнейшие детали по мере продолжения наших бесед с различными эмигрантскими группами крайнего толка. Следующее письмо будет, предположительно, более пространным. Кстати, называйте операцию ИКРА.

Преданный фактам и вам, мэм,

Херрик.

Все это вранье меня не коробило. По правде, я даже порадовался собственной изобретательности. Если Кастро будет убит, я смогу списать это на неудавшееся похищение; если же ничего не произойдет — что ж, значит, задача оказалась неподъемной.

В тот же день я получил от Киттредж письмо. Приведу из него лишь отрывок.

Не смущайтесь, если в последнее время мой слог кажется вам слишком высокопарным. Причина моего желания знать как можно больше о ваших нынешних занятиях не в том, что я страдаю от навязчивого фаустовского комплекса объять необъятное и, познав механизм управления в совершенстве, предупредить братьев К. об опасностях, — нет, мои намерения куда скромнее, так что давайте забудем о моем патетическом заявлении в предыдущем письме. Скажу честно: мне просто необходимо знать как можно больше обо всем на свете, если я хочу написать о взаимоотношениях Альфы и Омеги в разных областях бытия. Я, разумеется, выхожу в свет и общаюсь с людьми, но по-прежнему знаю слишком мало о том, как на самом деле действуют ключевые механизмы в нашем суровом и пугающем реальном мире.

Этот абзац вызвал у меня удручающие мысли. Киттредж уверяла, что хочет понять, как действуют реальные потайные механизмы бытия, а я конструировал для нее некий сюрреалистический агрегат. На память пришла цитата из книги с позабытым названием: «В моменты наибольшего сближения нас отвращает друг от друга ложь, и мы бредем на ощупь к осознанию ошибочности наших прежних схем».

Я разволновался. Пришлось напомнить себе, что она тоже не профан в подобного рода играх, подчас достаточно малосимпатичных. Я послал ей коротенькую записку:

19 апреля 1962 года

Киттредж.

Прошло уже несколько месяцев. Что же вы все-таки хотели рассказать мне про Модену? Полуроманы лучше всего умирают, если их предать земле.

21 апреля 1962 года .

Гарри, дорогой мой!

Примите десять тысяч извинений. Просто не было времени написать так подробно, как того заслуживает предмет. У меня лежат целых тридцать страниц расшифровки, с которыми вы незнакомы, поэтому я борюсь с соблазном послать вам все как есть, но помню, что обещала выжимку, и обещание сдержу. Повремените немного.

Пожалуйста, держите меня в курсе ИКРЫ. Не могу до конца поверить вашему последнему письму. Неудивительно, что Толстяк оброс легендами. А Хью! Какое счастье для общества, что он не стал главным преступником.

23 апреля 1962 года

Киттредж, пишу это в жуткой спешке.

Три дня назад я слетал в Вашингтон, получил в Технической службе снотворное, которое будет использовано в ИКРЕ, и уже к вечеру вернулся обратно. На следующий день мы с Харви встретились в коктейль-холле Майамского аэропорта с италоамериканцем, представляющим никарагуанскую сторону. Этот тип, известный у нас под именем Джонни Рэлстон, был в превосходном шелковом костюме с серебряным отливом в тон волосам, туфлях из крокодиловой кожи и с массивными золотыми часами на руке. Харви, как обычно, был в черном костюме с пятнами пота под мышками — там, где кобура, — и в белой рубашке, которая пузырилась из-за второго пистолета, который он носит под ремнем. А я — в цветастой рубашке навыпуск — чувствовал себя просто нелепо. Харви пил, как обычно, двойной мартини, Рэлстон потягивал «Столичную» со льдом, и четыре капсулы благополучно переместились из моего кармана в карман Рэлстона.

Покончив с напитками, мы направились на автостоянку аэропорта, где Харви показал Рэлстону фургон. Я самолично арендовал в шесть утра эту фуру и помог загрузить ее винтовками чешского производства, восточногерманскими пистолетами, различной взрывчаткой, детонаторами, рациями плюс превосходным локатором со склада в ДжиМ/ВОЛНЕ — всего примерно на пять тысяч долларов. Харви незаметно передал Рэлстону ключи от машины, и мы разъехались в разные стороны. Я в очередной раз убедился, что даже самые «чистые» трансферты подобного рода вызывают у Харви холодный пот.

А ближе к вечеру Харви пережил потрясение другого рода. Бобби Кеннеди заехал часа на два осмотреть ДжиМ/ВОЛНУ, и Харви повел его на экскурсию по залам и кабинетам «Зенита». Нет смысла повторять, что они друг друга терпеть не могут. Когда они зашли к шифровальщикам, Кеннеди оторвался от Харви и стал просматривать свежие ленты с декодеров. Одно из сообщений особенно заинтересовало его — по-видимому, информация, которую он мог использовать, чтобы высечь на очередном заседании Особую усиленную группу, — короче, он оторвал кусок ленты и направился к выходу.

Харви рванул за ним вдогонку.

«Эй, мистер! — заорал он. — Погодите! Куда это вы направились с этой бумагой?»

Кеннеди замер как вкопанный, и Харви чуть было не налетел на него. Наконец-то подвернулась возможность отплатить Бобби за бесконечные выволочки на совещаниях ОУГ.

«Генеральный прокурор! — взревел дождавшийся своего часа Харви. — А вам известно, сколько служебных пометок и оперативных кодов содержит это сообщение? Я не могу выпустить вас из помещения с этой бумагой!»

С этими словами он одной рукой схватил злосчастную шифровку, а другой разжал Бобби пальцы. Ума не приложу, чем вся эта история может закончиться.

Ваш

Г.

25 апреля 1962 года

Дорогой мой Г.

Примерно месяц назад мы с Хью были приглашены поужинать в Белый дом, а перед самым нашим уходом Джек отвел меня минут на десять в сторонку и под большим секретом поведал, что накануне, за обедом, имел чрезвычайно любопытную беседу с Эдгаром Гувером. Не знаю, почему именно меня он выбрал в наперсницы, — вероятно, его привлек мой целомудренный облик! Но мы-то с вами знаем, какой Джек сделал неудачный выбор! Так уж я устроена — секреты во мне, подобно опухолям, надолго не задерживаются. Я собралась было поделиться этой новостью с Хью, но, немного помучившись, не стала.

Теперь вот мне вздумалось поведать об этом вам. Меня жжет этот секрет, вызывая лихорадку. Я почти не сомневаюсь, что Гувер рассказал Джеку о Сэмми Дж. и Модене. Те расшифровки, которых вы еще не видели, могли дать Гуверу повод для разговора.

Вы, конечно же, понимаете, что Модена, независимо от того, какую обиду она пережила прошлым летом, когда Джек, по сути дела, обвинил ее в болтливости, очень обрадовалась, получив в конце августа новое приглашение в Белый дом, — она была счастлива, судя по разговору с Вилли. По словам Модены, Джек признался ей в любви. Это не слишком правдоподобно. Полли Гэлен Смит говорила мне по секрету, как об одном из достоинств Джека, что он никогда не путает секс и любовь. Он как-то сказал Полли, что женщина с самого начала должна понимать, идет ли речь о любви или нет. Тем не менее Джек необъяснимым образом действительно привязан к Модене — возможно, она соответствует его нереализованным потребностям: с ней он беззаботный повеса Омега, влюбленный в солнце, море и веселое времяпрепровождение, предпочитающий вихрем мчаться по склону на лыжах или податься в палубные матросы на яхте в Ньюпорте, а вместо этого он должен, застегнувшись на все пуговицы, тянуть лямку президентствующей Альфы.