Чтение онлайн

Теперь Гринлиф тоже увидел его и воскликнул:

— Клянусь Господом, дон Гиберто! И его преследует отряд краснокожих!

Так и есть. Я ничего не ответил, но с бешено бьющимся сердцем продолжал следить за погоней.

Когда мы увидели его впервые, всадника отделяли от преследователей по крайней мере полторы лиги, и Гринлиф подбадривающе воскликнул:

— Не бойтесь за него, капитан: ему не угрожает ни малейшей опасности! Лошадь уберется с равнины раньше, чем индейцы доскачут до середины. Вот увидите.

Но я не увидел этого. Напротив, увидел, что преследователи не отстают, а догоняют. Постепенно, но довольно заметно разделяющие их четыре мили превратились в три. Проводник тоже заметил этот все сокращающийся интервал и сказал:

— Очень странно! Ничего не понимаю. Черная лошадь, должно быть, ранена: уж очень тяжело она идет.

Пока он говорил это, преследуемый всадник приблизился к роще — он явно хотел до нее добраться.

Но что это ему даст? Если надеется спрятаться, это не поможет и нанять минут. Толпа преследователей сразу прочешет всю рощу. Тогда зачем он к ней едет?

— Может быть, — предположил Гринлиф, — его лошадь хочет пить, и он думает, что потом она поскачет быстрее. Возможно. Все-таки что-то случилось с лошадью.

Преследуемый добрался до рощи; преследователи — теперь я ясно видел, что это индейцы, — еще находились в трех милях за ним. Скакали они не быстро; очевидно, лошади устали после долгой скачки; и тем не менее расстояние сокращалось. Всадник, добравшись до рощи, исчез в ней.

Долго ли он там пробудет? Мы напряженно ждали, когда он покажется снова. Прошло пять минут — достаточно, чтобы лошади вволю напиться; шесть… семь… по-прежнему ни следа… а черная когорта все ближе и ближе. Неужели он отыскал убежище среди деревьев, собираясь дорого продать свою жизнь? Или в отчаянии решил умереть? А может, лошадь, напившись, упала замертво?

— Ура! Он выехал! — воскликнул мой спутник, когда по другую сторону рощи показалось красно-черное пятно и заскользило в сторону «Las Cruces». — Теперь посмотрим, стало ли легче лошади после питья, — добавил он.

Мы стояли молча и смотрели.

Мы надеялись, что преследователи задержатся в роще, чтобы обыскать ее. Но нет; они скакали широким фронтом; и не успел всадник в красной накидке отъехать на сто ярдов, как индейцы на флангах его увидели. Поэтому в рощу они вообще не зашли; проскакали мимо. Теперь снова все дело решала скорость лошадей, и черная лошадь, несомненно, скакала резвее. Но я заметил, что скачет она как-то странно, неровно, временами подскакивая, словно от удара хлыстом или шпорами. Однако в бинокль я не видел никаких движений всадника, а повод был не у него в руках, а свисал с шеи лошади. Я дивился всему этому; рассказал спутнику — невооруженным глазом он этого не видел, — и он тоже удивился.

Наше удивление еще не достигло кульминации, хотя дело шло к этому. Индейцы продолжали догонять; наконец дикари, размахивая оружием, устремились вперед. Дюжина индейцев догнала всадника и поскакала рядом с ним. Я ожидал увидеть на траве красную накидку, а под ней мертвое тело.

Но нет! Что они там делают?

— Что это? — спросил Гринлиф, удивленный не меньше меня: индейцы неожиданно остановились и, словно по приказу, попятились! И не стали возобновлять преследование; напротив, собрались группой, несколько секунд возбужденно жестикулировали, потом повернули лошадей и поехали назад, медленно и удрученно, словно в похоронной процессии.

На этот раз они вошли в рощу, видимо, намереваясь напоить лошадей, но вскоре снова выехали и направились туда, откуда появились. Мы следили за ними, пока их фигуры не потерялись на фоне сьерры, которая ограничивает равнину с юга; красная накидка давно исчезла из виду в противоположном направлении.

— Клянусь прыгающим жеребцом! — воскликнул Гринлиф, когда мы сели верхом и направились домой. — За четверть столетия жизни в горах и прериях ничего подобного не видел; а ведь я был в Скалистых горах вплоть до Орегона; никогда не встречал такую загадку! Если бы я не был уверен, что в красной накидке был молодой Наварро, я бы сказал, что это сам дьявол и что он пришел с Зачарованной горы. Потому что она действительна зачарованная, капитан; и чем скорей мы отсюда уберемся, тем безопасней для наших скальпов.

Мы вернулись в «Las Cruces» вскоре после полудня и обнаружили, что фиеста уже в полном разгаре. «Гонка за быком», «петушиный бой», состязание всадников и другие национальные виды спорта проводились на обширной равнине вблизи casa grande; здесь был воздвигнут большой навес, украшенный гирляндами цветов и ветвями вечнозеленых растений. Ибо, хотя наступило Рождество, Коагуила расположена в районе, где растут пальмы, и воздух был теплый, как весной на севере. Собралось очень много народу — короче, все, кто жил в округе в двадцать миль — vaqueros, rancheros и тому подобные, встречались и представители высшего класса — hasiendados. Женщины были представлены смуглыми девушками, одетыми в лучшие платья; среди них встречались настоящие красавицы. Воздух был полон звуками музыки, гитарными аккордами; jarana (шутки, веселье) смешивались с веселыми голосами, песнями и смехом.

При нашем появлении все смолкли. Tigrero, отправившись к приятелям, рассказал, что мы с вершины Сьерро Энкантадо видели индейских bravos. Посреди заполненного людьми лагеря словно взорвалась бомба, крики и вопли могли показаться нелепыми и смешными. Но нет вдоль Рио Гранде района, где бы крик «Los indios!» не вызывал страха и отчаяния. Сами мы удивились, что первыми сообщаем эту новость. А где дон Гиберто? Такой вопрос задал бы я, если бы мне не задал его мелодичный, но дрожащий женский голос:

— О, сеньор капитан! Вы его не видели?

Спрашивала донья Беатрис; она подошла ко мне, когда я слез с седла, и тревожно посмотрел а в лицо.

— Кого не видел, сеньорита? — удивленно спросил я; я понимал, что она имеет в виду Наварро, но думал, что он давно вернулся.

— Дона Гиберто! — ответила она неуверенно и шепотом; на щеках ее появилась краска. — Говорят, вы видели индейцев, а он…

Ее прервало появление всадника, который прискакал галопом и спрашивал дона Антонио Наварро. Отец Гиберто присутствовал на фиесте, а прискакал один из его vaqueros. Вскоре хозяин и слуга принялись оживленно разговаривать. Мы с молодой леди стояли недалеко от них и слышали каждое слово.

— Сеньор дон Антонио, — торопливо сказал слуга, — вернулась домой лошадь вашего сына.

— Ну и что? А с нею мой сын, я думаю.

— Увы, нет, сеньор! Лошадь пришла одна!

— Одна? О чем ты говоришь, hombre (человек)? Как это одна?

— А вот так, сеньор. Седло было на лошади и уздечка тоже, но порванная и тащилась сзади. А дона Гиберто не было. Да спасет нас Господь!

— Да спасет нас Господь! — повторил слова vaquero испуганный отец. — Что с ним могло случиться?

— Боюсь, какое-то несчастье, сеньор. Лошадь ранена. У нее под ухом след от пули, и вся шея в крови и…

Продолжения я не слышал. Дочь дона Дионисио покачнулась и упала бы, если бы я не подхватил ее на руки; и среди криков и жалобных восклицаний женщин я отнес ее в дом.

Мы рассказали дону Дионисио все, что видели, не упустив и следов копыт на песке; мой проводник tigrero сказал, что это следы лошади мажордома, той, на которой он обычно ездил. Мажордом тоже отсутствовал; но дон Дионисио считал, что раньше ночи он не появится. Ночь еще не наступила, и поэтому можно ожидать его возвращения. Дон Дионисио о нем не беспокоился.