Чтение онлайн

Республика Кулалау состоит из главного острова, по площади примерно равного Манхэттену, и окружающих его тридцати восьми малых, соединенных с главным сверкающими перемычками из черного песка с вкраплениями слюды. Традиционно каждый малый остров принадлежал отдельному клану, а главный считался общественной собственностью. Изначально островов было сорок, и кланов тоже сорок; проблемы возникли, когда два мелких острова были разрушены ураганом и их оказавшиеся бездомными жители вынужденно переселились на другие острова.

— Получился своего рода кровавый вариант игры в «музыкальные стулья», — пояснил Раади, когда я попросила его рассказать о вражде кланов. — У нас не хватает уже островов, чтобы мирно ходить по кругу, но, вместо того чтобы выучиться жить вместе, люди становятся на глупейший и самый варварский путь: уничтожить «лишних». Ну а те, естественно, не приходят в восторг от такой перспективы.

Вселившись в просторную, с видом на море комнату в «Веселом огоньке», я переоделась в платье, которое всегда нравилось Раади: без рукавов, с квадратным вырезом, пурпурное, из хлопка, плотно прилегающее в талии, с пышной юбкой до половины икры — и спустилась к конторке портье.

Вестибюль с открытыми окнами был декорирован орхидеями и продувался легким ветром с моря, несущим запахи рыбы, соли и затонувших кораблей. Запаха крови на этот раз в воздухе не было. Оба лишенных своей земли клана поселились в деревне с подветренной стороны главного острова и временно замирились.

Место портье занимал теперь не стройный юноша, которого я запомнила по первому посещению, тот, кто сообщил мне, что Раади убит, а другой — ниже ростом, полнее и старше, но с такой же приветливой улыбкой.

— Простите, — сказала я. — Не укажете ли, где кладбище, на котором похоронили Раади?

Приветливое лицо клерка застыло, и у него сделался такой вид, словно он только что набил рот карамелью и теперь временно онемел. Он молча смотрел на меня, пока я, вуалируя и опуская подробности, рассказывала о своей дружбе с Раади.

— Вот оно что, — произнес он наконец-то, разомкнув губы, — так, значит, вы не репортерша? Ладно. У вас есть машина? Нет? Думаю, я сумею устроить, и вас туда отвезут.

Спустя полчаса появился водитель, молчаливый седой человек в крахмальной белой хлопчатобумажной рубашке, надетой поверх туземного, до колен, одеяния, которое кулалаунцы называют камикка-микка.«Хэлло, мисс», — сказал он, и тем ограничился. Так что во время езды через остров мне не пришлось поддерживать беседу, что было очень кстати, ведь мне требовалось время, чтобы понять, с какими чувствами я подойду к могиле Раади.

Пока я не встретила Гаки-сан, чувства, испытанные с Раади Улонгго, походили на любовь больше, чем что-либо другое в моей жизни. Пройдя через стадию игры в нападение и защиту, мы обнаружили вдруг глубокую внутреннюю гармонию, которая после долгих часов, проведенных в бессчетных беседах, способствовала расцвету ярких и глубоко эмоциональных отношений. Школу Раади закончил в Сан-Франциско, затем, получив стипендию как футболист, три года учился в Стэнфорде. (Я изумилась, услышав, что он подкреплял свое скудное содержание тем, что продавал сперму в расположенную в Сан-Хосе «Клинику содействия деторождению».) Домой он приехал, чтобы похоронить мать, а тут разразился этот ужасный ураган, началась война между кланами, и он уже не вернулся в колледж. Когда мы встретились, он был учителем в пятом классе начальной частной школы, а по вечерам играл на акустической гитаре в джаз-банде клана Мотыльков, именуемом «Боги моря». (Я предложила изменить название на «Мотыльки, летящие на пламя», и он рассмеялся.) Раади был настолько моложе меня, что мне и в голову не приходило думать о перспективе наших отношений, однако я верила, что они в самом деле значимы для нас обоих, и, когда он погиб, искренне горевала.

— Это здесь, мисс, — сказал водитель, останавливая машину, старый, зеленый, как кузнечик, «джипстер».

Я перегнулась через сиденье и взглянула на счетчик.

— Можно вам заплатить?

Мужчина с негодующей гримасой замахал руками, словно я предложила нечто непристойное.

— Я из клана Мотыльков, — сказал он с достоинством. — И делаю это из любви, а не ради денег.

Он отъехал, подняв облако пыли горчичного цвета, а я осталась стоять на поросшем травой, формой напоминающем наковальню утесе, нависшем над морем, у ворот самого прелестного из когда-либо виденных мною кладбищ. Над головой грациозно кружились маленькие белые птички с красными ножками и клювиками того же цвета, а ярко-зеленую лужайку окружали кустарники, покрытые соцветиями красного жасмина, такого же глубокого оттенка мурасаки,как мое платье. Памятниками в большинстве случаев служили необработанные естественные валуны, серые, рыжевато-коричневые или табачного цвета, с именами усопших и датами смерти, написанными какими-то водоустойчивыми цветными мелками, но было здесь также несколько «любовных надгробий», о которых я писала пять лет назад. Это были грубо отесанные камни, формой напоминающие два слившиеся в тесном объятии тела; предназначались они для пар, погибших в один и тот же день, то ли от несчастного случая, то ли во время одной из войн. Вокруг надгробий высажены были оградки из зелено-гранатовой amatti — благоухающей мяты, она же — «Трава Афродиты с острова Кулалау», которую продавали сушеной в подарочном ларьке в аэропорту, как продавали чай, саше и ароматические смеси.

Я брела через лес камней, горюя по поводу краткости иных жизней и ощущая уколы зависти при виде красивой пары антропоморфных кусков лавы, связанных вместе плетеным жгутом и снабженных надписью: «Тикко и Пууа, Вечная Верная Любовь». Все мужчины, которых мне довелось любить, всегда уходили, бросая меня, или же страшным образом разочаровывали, так что мало похоже было, что я когда-нибудь упокоюсь в мире под общей надгробной плитой, «эротической» или какой-либо другой. Нет, наверное, я закончу свои дни, как один из тех голодных призрачных духов, о которых сказала мне Амалия, умру, продолжая искать любовь — в каком-то другом измерении.

Исследуя надгробные надписи, я видела имена Кэлвина и Клементины, Баатиса и Луэллоса, но Раади Улонгго не находила. Мелькнула мысль, что меня завезли на другое кладбище, но в тот же момент я заметила сине-белого зимородка, сидевшего на большом гладком серовато-коричневом камне в обращенной к морю части кладбища. Я двинулась туда, не сводя глаз с лазурной прозрачной поверхности моря и утопающих в зелени островов, каждый из которых связан с главным длинной высокой грядой песка угольно-черного цвета. Когда я добралась до камня, птица странно взглянула на меня, вспорхнула и исчезла. И в тот же момент я увидела надпись, каллиграфически выведенную мелком пастельного цвета:

Опустившись на влажную траву, я, стоя на коленях, положила к подножию камня букет наскоро собранных плюмерий. «Дорогой Раади, — пробормотала я, словно диктуя письмо. — Я очень скучала, и мне страшно жаль, что ты умер. Не буду утверждать, что никого после тебя не любила, но никогда не переставала о тебе думать и чувствую, что, останься ты жить, мы были бы добрыми друзьями. Ты был такой добрый, яркий, блестящий молодой человек; и даже если какие-то из твоих принципов вызывали у меня несогласие, я всегда тебя уважала. Именно поэтому я ненавижу войну: она крадет у мужчин молодость и невинность и отбирает у мира чудесные достижения, которые эти молодые мужчины могли бы свершить, лишает нас их прекрасного общества. Знаю, ты верил в переселение душ, и гадаю, не стал ли ты этим вот зимородком? Если так, то надеюсь, что ты с удовольствием кружишь по небу и добываешь себе вдоволь рыбы, червей или что там еще любят есть зимородки».

В этот момент за могильным камнем послышался непонятный шум, и я подняла глаза; надо мною стоял, улыбаясь, Раади Улонгго — живой-живехонек и еще вдвое более красивый. Мне часто приходило в голову: что будет, если я вдруг увижу привидение. Теперь это известно. Я отчаянно вскрикнула и провалилась в глубокий обморок.

В моей гостиничной комнате, попивая холодный, цвета божоле чай из соцветий ибикуса, я получила очень простое объяснение всему случившемуся. В тот день девяносто пятого года, когда портье сказал мне, что в Раади выстрелили, я почему-то сразу приняла на веру: выстрелили и убили. На самом деле, рассказывал мне Раади, он был настолько тяжело ранен, что родственники, опережая события, воздвигли ему надгробие, но он удивил всех, выйдя из комы, а потом медленно, но окончательно поправившись.

— Но почему же ты не дал мне знать, что жив? — Радость от осознания, что Раади по-прежнему здесь, на земле, сменилась раздражением от его необъяснимого молчания. — И почему, поправившись, ты не убрал этот камень?

— Думаю, он мне скоро понадобится, — с легкой мальчишеской улыбкой, которую я так хорошо помнила, ответил он. — А что касается тебя, я ведь не знал, что ты сочла меня убитым, знал только, что сама перестала подавать признаки жизни. Прости. Я решил, что служил тебе только лишь незначительным развлечением. Когда мы были вместе, мне так, конечно, не казалось, но когда ты не прислала даже открытки…