Чтение онлайн

Из всех покойных спасители нашли лишь одного полувыжившего. Он лежал в сточной канаве, и убийцы не хотели мараться — удар молота пошел вскользь и лишь проломил голову, не тронув мягкого мозга.

Тело его было прострелено в трех местах, а голова размозжена, — так что прадед мой должен был умереть. Но он выжил.

А еще, — когда его принесли в ванну, спасители с изумлением обнаружили, что юноша — необрезан!!! (А почему он, сын почтенного пастора, должен был быть обрезан?!)

Его сразу спросили — он-то чего забыл меж евреями? Какого черта он не признался убийцам, что он — протестант?! Довольно спустить штаны и показать сами знаете что, чтоб избежать всего этого.

На сие почти пастор с достоинством отвечал, что в доме отца узнал о расправе и бежал к однокурсникам с надеждой спасти их. А потом, когда он не успел (а все Эйлеры отличаются слабостью легких и вообще — конституции) и его забирали со всеми, его Честь не позволила ему снять штаны.

Это лишь на первый взгляд просто, — спустить пред скотами исподнее и признаться себе, что ты с ними, а не с теми, кто носит штаны.

Когда о сем узнали Бернулли, они тайно вывезли прадеда на свою новую родину. В Санкт-Петербург. Там он с особою теплотой был принят в еврейской среде. Приключение его завершилось к всеобщему удовольствию, если не считать свища в легком, припадков падучей и всяких видений, называемых им «музыкой горних сфер».

Во всем же остальном у прадедушки шло хорошо. Его математический гений был столь явен и общепризнан, что не прошло и двух лет, как его Академия выбрала своим Президентом. А прадед мой женился на дочери Гзелля — архитектора, скульптора, основателя Гзелльской (ныне — Гжельской) фарфоровой фабрики, а кроме того — Раввина Империи. И уважение к прадеду было столь велико, что первый Учитель нашей диаспоры отдал ему дочь, даже не прося зятя — обрезаться.

В годы те на Руси правила Анна и милый Бирон. Когда началась смена царствований, к власти пришла Лизавета (по маме — немножко Скавронская). Поляков в России не жаловали, и чтоб повязать народ кровью, власть объявила: «Все беды от немцев. Ату их!»

Были созданы «нарочные группы», возглавляемые поляками. Они разбили бочки с вином и обещали, что жизнь пойдет лучше, «если вывести все немецкое». Вылилось это в кровавую бойню. (Поляки вообще — мастера на погромы. Почему-то во всем остальном (к примеру — науке, да экономике) дела их не столь блестящи.)

Когда толпа озверела от крови и водки, ее подвели к Академии. Уже много было растерзанных «герров», изнасилованных, да выпотрошенных «фроляйн» и многим «киндер» разбили головки о притолоки. Все пытались попрятаться. Но мой прадед вышел на лестницу Академии и спросил у пьяного сброда:

— Кого вы здесь ищете?!

Ему отвечали:

— Всех немцев, батюшка. (Прадед мой хорошо владел русским и его не признали за немца. Ни по выговору, ни по поведению в сей Судный час.)

Тогда Президент Академии сухо сказал:

— Так вы их нашли. Я — первый немец.

И его закидали камнями. А потом принялись топтать и бить палками.

И на сей раз все обошлось. Ему лишь выбили правый глаз, сломали руку ударом дубинки, да переломали почти что все ребра. Но он — выжил.

Люди из абвера вывезли умирающего в Германию. Прусский же король Фридрих на сем примере стал учить малолетних пруссаков тому, как должен вести себя истинный немец и — какие сволочи русские. (О поляках пруссачата и сами догадывались.)

Прадед мой опять занялся наукой. Опять его гений был признан настолько, что его единогласно избрали Президентом в Прусскую Академию. Его сыновья стали профессорами и генералами. Его любимая дочь вышла замуж за единственного сына главного кредитора Железного Фрица — барона фон Шеллинга. Того самого, что создал Абвер. Чего еще хотеть человеку?

Но… Через двадцать лет такой жизни Фридрих принял законы против евреев. И сын пастора — кальвиниста, человек в коем не было ни капли еврейской крови с трибуны Академии усомнился в том, что «арийская раса» хоть на гран, хоть в чем-нибудь лучше семитской. Иль в чем-то — хуже.

Для короля, жившего по девизу «Германия — прежде всего», сии сомнения прозвучали этаким диссонансом общему торжеству. И для начала король заковал «дурака» в кандалы и подержал его чуточку в приюте для сумасшедших. Там прадеду потихоньку удалили все зубы (немецкие медики верили, что «мысли сии от зубов») молоточком и клещиками. А когда «дурак» не унялся, побили по голове маленькой колотушкой (чтоб «мозги встали на место»).

Все-таки трибуна Академии — приличное место, а не частная кухня, чтоб говорить сии гадости. Фу.

Прадед мой не опомнился. Он просто совсем ослеп от побоев, и даже союзники Пруссии стали намекать Фрицу, что морить голодом математика как-то негоже. Особенно, если учесть, что его открытия по баллистике сделали Пруссии лучшую артиллерию того времени.

Когда жид говорит гадости про Германию, это все же понятно. Но когда сие говорит немец, а ему за это «удаляют» все зубы — это несколько настораживает. И население союзных Пруссии стран начинает чуточку нервничать.

Зубы — родное. Сегодня их выбили Эйлеру, а завтра придут и выбьют тебе… Неприятно.

Тогда король объявил, что в Пруссии зрел «заговор мирового жидовства», но бравые парни из абвера вовремя всех изловили. Эйлеров же лишили имущества и выгнали из страны.

Пожелала принять изгоев, как ни странно — Россия.

К той поре у нас была смена власти и бабушка как-то пожаловалась:

— Наука — Дар Божий. Она не бывает славянской иль неславянской. И если мужик бил курляндцев на улицах, я не понимаю, как ученые писали доносы на братьев по ремеслу. О том, что те — немцы. Я не понимаю, как людей, живших на благо России, пытали за Кровь!

Я не понимаю, как можно третировать умниц, — да кем?! Немытым дурнем из Холмогор! Лишь потому, что он красовался в лаптях, да утирал нос рукавом! И это называлось — народной наукой!!

Почему мушкеты и пушки пруссаков стреляют дальше, чаще и лучше нашего? Почему в России до сих пор гребной флот? Почему ни один мост Империи не держит трех подвод с камнем?! И почему в Академии вместо расчетов пишут мне оды?!!!

Зачем мне оды — дайте мне хоть один инженерный расчет! Дайте мне рецепт оружейной стали пруссаков! Почему наш единорог весит в пять раз больше любой прусской пушки и при этом не умеет наводиться на цель?! Кто подписал приказы на аресты и пытки ученых немецкого корня? Я хочу знать, кто за это ответит?!

Дело сие случилось на Чрезвычайном Заседании Академии Русских Наук и было посвящено странной проблеме. Государыня хотела понять, — если мы выиграли войну у пруссаков, почему на одного убитого немца мы потеряли четырнадцать русских?!!

А вот — потому.

В день возвращения Эйлеров Государыня написала целую речь. Многие чуяли, что за сим будет разгон «славянистов» из Академии и следствие по доносам и пыткам. Поэтому когда бабушка хотела идти, ее задержали и пестун Наследника Павла — граф Панин спросил: