Чтение онлайн

Звание священника начинается с призвания. А что это такое? Должно быть, это Божий призыв, предшествующий рукоположению и воспринятый индивидуальным сознанием кандидата в священнослужители. Однако понятие о таком призыве, — а оно угадывается и в самом чине рукоположения, — не кажется мне основанным на Новом Завете. Конечно, священство — это харизма, дар Святого Духа. Но этот дар воспринимается духовными людьми общины, теми, кого апостол Павел называет пророками, и передается этот дар наложением рук (1 Тим. 4,14). Притом в традиционной православной практике взрослого кандидата представляет епископу община верующих. Епископ же обычно поручает его духовному отцу, чтобы тот подготовил его и ознакомил с требованиями пастырских посланий и канонического права. Будущего священника вновь принимают верующие, собравшиеся для Евхаристии вокруг епископа, который призывает на него Святого Духа и вручает ему священство. Таким образом, Божий призыв передается через епископа и признается собранием.

Священник не живет, подобно монаху, за пределами своего века. Он есть, по определению, закваска для теста. Одно и то же евангельское служение роднит его с мирянином, и оттого, что он «посланник», он не ведет какого–то особенного «образа жизни». Посланник — это тот, кто определяется любовью. Его дело — служение Слова. Но он обретает это Слово — во всех его человеческих измерениях и откликах — лишь постольку, поскольку научен слову сотворенному, которым наделили его лучшие учителя. Только светлая голова, обогащенная познанием человеческих наук, способна усвоить евангельское послание и передать его нашим современникам. Никакой человеческой должности не будет соответствовать тот, кто не чуток к этому миру, без экзистенциального наполнения сектантский фундаментализм представляет собой лишь бессильное слово. Пора Церкви перестать быть начальной школой, пора ее служителям выражать свое усердие — при всей его силе и светоносности — языком, который дает университетское образование. В самом деле, важно, чтобы священник возвышался над средним уровнем общества, чтобы он обладал той зрелостью, без которой Евангелие не может быть ни понято, ни передано служителем Слова.

В древнем христианстве никогда не заходила речь о систематической богословской культуре. Отцы Церкви были вскормлены лишь литургией, проповедью, наставлением учителей, готовивших их к духовной жизни. Церковь, возрастающая в молитве, в размышлении над Писанием, привлекающая юных ко Христу через оглашение, молитвенное бдение, молодежное движение, общественную деятельность, всегда будет порождать таких священников, которые в своей обычной общинной жизни обретают основные начала, необходимые для служителя Слова. Источник нашего духовного разума — жизнь в Церкви. Священство в нас по существу созидается в жизни мирянина. В семинарии наши основные христианские познания, пополняясь и получая истолкование, становятся понятийными орудиями нашей пастырской работы. Конечно, истинное богословие открывает нам нежданные красоты жизни в Боге, пути, которые Дух и Супруга (Церковь) проложили сквозь историю людей. Семинария — еще не вовлеченность, но она — знак вовлеченности. Она лишь пробуждает тот плод, что уже созрел на древе живого христианства. Пастырские послания говорят, что священник должен быть человеком женатым, непорочным, трезвым, целомудренным, страннолюбивым, учительным, не сребролюбивым, что он должен хорошо управлять своим домом и содержать детей в послушании со всякой честностью, «ибо кто не умеет управлять собственным домом, тот будет ли пещись о Церкви Божией?» (1 Тим. 3, 5). Кроме того, нужно, чтобы он имел «доброе свидетельство от внешних», т. е. нехристиан (1 Тим. 3,7). Таковы добродетели, необходимые для священнослужения. Их обретает человек, живущий в реальном обществе людей. Еще один признак годности кандидата — возраст: не менее 30–ти лет, как постановили Соборы. Будущий пастырь уже научится обращаться с деньгами, разбираться в людях, у него будет домашний очаг и согласие в доме. Нельзя ведь рисковать Церковью, доверяя ее молодому человеку, о котором известно только то, что он прочитал некоторые учебники, выдержал школьные экзамены и несколько попрактиковался в благочестии, твердость которого еще ничем не испытана вне стен семинарии.

Следовательно, идеально было бы привлекать к изучению богословия рабочего или человека, владеющего профессией. Уже имеющиеся университетское образование или знание ремесла позволит человеку, в случае отказа от рукоположения, вновь включиться в жизнь общества. Не надо вынуждать Церковь рукополагать людей с посредственными способностями из боязни, что те, без особого успеха закончив семинарию, не смогут устроиться в жизни. Алтарь — поле битвы с властями зла, а не прибежище для социально неприспособленных. Настоящий опыт мирской жизни — вот, кажется, единственный и естественный путь к освобождению священников оттого елейного языка, стиля, который превращает их в особый класс.

Именно в свете этого понятия об умственном и психическом равновесии надо бы рассматривать вопрос о женатых священниках, из–за которого пролилось столько чернил в Римской Церкви. Огромное количество священников оспаривает обязательное безбрачие. Вселенская Церковь отвергла это требование, отстаиваемое Римом, на Никейском Соборе в 325 г. Собор присоединился к мнению египетского аскета Пафнутия, сказавшего, что не следует отягощать священника и его жену игом, которого Господь не налагал. Принята была иудейская точка зрения, согласно которой от священника требуется воздержание в то время, когда он готовится приносить жертву во храме. Отвергнув римское мнение, Восточная Церковь не вполне избежала иудейского искушения: она потребовала от священника воздержания накануне служения литургии. Правда, она обосновала эту практику лучшим приготовлением к Евхаристии, духовным трезвением. И призвала к тому же мирян. Но на Востоке, кроме монастырей или больших приходов с несколькими священниками, литургия никогда не служилась ежедневно. Она служилась по воскресеньям, по праздникам и в дни Светлой Седмицы.

Эта тенденция Запада, даже в текстах IV века, несомненно, связана с неоплатонизмом энкратического типа. Папа св. Сирик удивляется, как человек, «оскверненный брачным ложем», может принимать святое таинство. Позднее западные авторы искали других мотивов для безбрачия — психологических либо связанных с миметическим представлением о жизни Иисуса как о предмете воспроизведения. Энциклопедия «Catholicisme», изданная в 1949 г., повторяет аргумент Сирика. Большинство людей, говорит она, «испытывает смущение при мысли о том, что можно приступить к жертвеннику, встав с супружеского ложа». А на Востоке, напротив, думают, что брак для священника — знак целомудрия.

Не будем задерживаться на самом действенном аргументе традиционной католической мысли, представляющем воздержание как полную самоотдачу Богу. Эта мысль, несомненно, принадлежит Новому Завету (1 Kop. 7), но в древности она никогда не считалась связанной со священством. Ее относили к монашеской жизни. Целомудрие в Писании провозглашается предчувствием, предвкушением жизни вечной (Лк. 20, 34–36). Действительный выход за пределы половой жизни есть факт Царства Небесного и означает глубокую и таинственную к нему причастность, призвание к тому исключительному образу жизни, который основан на харизме, т. е. духовном даре целомудрия. Однако дар Духа подразумевает и свободу в Духе. Дар почиет на человеке, которого избирает Господь, независимо от того, какое положение занимает этот человек, будь он даже женат. Тогда он покидает свой очаг и посвящает себя Богу, принимая подвиг монашеского воздержания. Этот путь вовсе не связан с отправлением богослужения, которое совершается в общении веры, Слова и таинств.

В противоположность поздней западной практике, Предание отстраняет монахов от священства. Священство настолько связано с веком сим, с житейскими тревогами людей, что в идеале не должно сочетаться с состоянием, которое предвосхищает жизнь будущего века. Этой позиции не чужды соображения насчет пастырской мудрости. Священник должен очень близко, интимно знать все, что испытывают люди. Верно, что человек, познавший глубины духовной жизни, способен все понять и направить. Но не менее верно и то, что священник, познавший всю уязвимость обычной жизни, в своем естественном опыте обретет источник сострадания, которое облегчит ему переход от абстрактного нравственного суда к кротости по отношению к грешнику. И в то же время верно, что опыт неудачного супружества зачастую вредит духовной жизни. Психолог, которому я сказал, что наличие у священника супруги ставит множество практических проблем, возразил мне: «Но ее отсутствие ставит их еще больше». Вот почему апостол Павел требовал, чтобы брак священника был по человеческим понятиям удачным.

Помимо этих соображений, которые представляются мне верными для любой исторической эпохи, подобает принять во внимание еще одно, современное, возражение против безбрачия в Западной Церкви: в нашей цивилизации, где пол имеет большое значение, многие люди, рукоположенные в молодом возрасте, не могут более выносить связанного со священством образа жизни. В столь бесстыдном обществе, как наше, всякое неопровержимое утверждение может стать, по меньшей мере, неосторожным. Следует также признать, что супружеская жизнь большого числа восточных священников — наряду с добровольной бедностью и аскезой, глубоким личным и литургическим благочестием, пастырским самоотвержением — сближает их с прихожанами. Да и в протестантских Церквях брачная жизнь пасторов никогда не мешала выдвижению выдающихся богословов.

Конечно, брак — отнюдь не панацея. Кьеркегор иронизировал над датским протестантизмом, в котором брак сам по себе рассматривался как признак серьезности. Было бы неверным мистицизировать брак, как это поныне делается в отношении безбрачия. Надо подчеркнуть, наконец, и то, что современная восточная практика непременного вступления в брак перед рукоположением никак не соответствует духу Павла. Для апостола было важно, чтобы счастливая семейная жизнь человека указывала на такие его добродетели как сила и мудрость. А ведь нет ничего ненадежнее, чем наскоро заключенный брак, и вряд ли обремененный им выпускник богословской школы станет от этого сильным и мудрым священником.

Если никакой образ жизни не может быть обязательным и считаться неотъемлемо присущим полноценному пастырю, то перед Церковью встает еще одна проблема: как относиться к вступлению в брак после рукоположения. Каноническое предание однозначно требует, чтобы священник, женившись, становился мирянином. На Западе такого отлучают. Однако известно, что в западном чине рукоположения ничего не сказано о целомудрии, а лишь об обете безбрачия. Часто говорят о мистическом браке между епископом и его епархией, между священником и алтарем. Заключить после этого «физический» брак означало бы, дескать, стать двоеженцем. Кто же не заметит здесь смешения уровней, намеренной игры словами? Ныне в хорошо осведомленных католических кругах полагают, что в конце концов Церковь уступит в этом пункте. Многие православные богословы считают, что традиционный запрет священнику жениться имеет чисто пастырское основание: не должно отягощать двусмысленностью отношения священника с незамужними женщинами.