Чтение онлайн

– Кузьма Кузьмич! Вы только что на пику козыря, а теперь валет пик...

– Да не могу я играть, когда тут... И вообще этот ваш винт... Потому в России и дела скверно идут, что в Петербурге слишком хорошо в винт играют... Так-то, полковник! Вы меня слышите?

– Полковник вас не слышит, Кузьма Кузьмич. Не мешайте. Мы уж без одной.

Быстро вошедший слуга наклонился, в ухо зашептал Никандру. Встал тот быстро, каблуками стукнув. Тете Анне негромко:

– Тетя, папаше плохо. За мной прислали.

Лицо явила грустным.

– Ах, ах!

Кузьма Кузьмич как-то крякнул неловко. И закричал полковнику:

– Порядки! Политика! Война вот... Ну, разве можно так! Нужно психологию масс учитывать... А вы...

Борк кричал:

– Некоторая непопулярность войны не предрешает еще событий... То, что нам надо на Востоке, мы получим. Пусть кричат газетки. А слишком раскричатся, мы им глотки-то заткнем... А от вас не ожидал. Высшие государственные умы...

– Не о том речь. Восток! Конечно, Восток. Я славянофил. Славянофил-с, было бы вам известно...

Нового города новые зовы. Откуда? Куда?

На Песках поселился. Близ Лавры.

Звон гудел церковный, и шел туда Виктор. И так хороши были шепоты чужих-чужих могил. Так хороши. На общественном кладбище плакал Виктор. Приходил, то у той могилы останавливался, то у этой, и плакал. И хорошо ему было, когда звон гудел серебряный.

Ехал однажды в санях.

– Война? К чему война? Я не понимаю.

– Но вот она, живая война. Всем нам понять надо бы.

– Зачем? Я не люблю смотреть, как на улице вот здесь дерутся по ночам, в глухих местах. Не нравится мне это. Зачем же сюда смотреть, в эти газеты? Знаю: много убийств. А еще что?

И были фонари надснежные и пробегали какие-то люди черные по снегу.

Ехал Виктор на Васильевский Остров. Ехал с Григорием Иванычем Ставрополевым.

– А это Николаевский мост?

– Николаевский!

– И эти ваши близко?

– Близко.

Когда приехали, сказал Ставрополев:

– Входите!

По лестнице по темной шли. И сказал Виктор:

– Не надо женщин.

А Ставрополев сказал:

– Каких еще женщин! Да что с вами?

Комната двухоконная. Много людей разных. И на подоконниках сидели. Большой самовар медный свистел на квадратном столе. И пиво было. И бутерброды.

– А вот и хозяин, Глеб Константинович.

Взором долгим оглядел Виктор Глеба. Высокий, стройный. Лицо красивое, смелое. Но pince-nez с дымчатыми стеклами дерзость глаз прикрывает. Бородка аккуратно подстрижена. И услышал веселый баритон:

– Добро пожаловать. А мы тут именины справляем. Петербургские дворники любят, чтоб именины.

И знакомил с теми, кого не знал еще Виктор. Звеня ложечками в стаканах, продолжали разговор.

– Товарищ Глеб, а, право, к нам бы вы, прочно бы, надолго...

– Чего тут! Я в Москве. Полюбуюсь на вас еще денька три, и на место. В Москве я, как рыба в воде. А здесь... Не привык я здесь. Да и не кажется мне здесь возможным то, на что я там рассчитываю. Москва - это прелесть. Для нас, то есть. Лучше города и не придумать...

– Ну, старый спор. Ах, уж эти москвичи.

– Да Глеб не про то. Действительно, план города...

– Да, уж хуже питерского не придумаешь. Улицы прямые да широкие... Одни площади чего стоят...

– Что площади! Главная беда - мосты. Три моста разведут, и чуть не все рабочие районы отрежут.

– По льду...

– Да, по льду! Климат этот здешний...

– Зато у нас, товарищи, Казанская площадь как раз на месте. Такой штуки в Москве нет.

– Ну, уж ты, Варевич, скажешь! В этой ловушке немало еще людей захлопнут.

– Ну, однако... Как кафедра...

– А тебе бы только с полчасика покрасоваться...

– Не покрасоваться, а живое слово...

– Нет, товарищи. План города оно, конечно... Но всего предугадать нельзя. А остроумный полководец и недостатки местности в свою пользу обернуть может. Вот, к примеру, старик пишет: невозможна, говорит, уличная революция в современных городах. Асфальт, говорит, и торцы вытеснили булыжную мостовую, как она там по-французски называется, макадам что ли... И потому, говорит, не из чего баррикады строить. Абсурд, ведь! В Париже тогда макадам, а у нас трамваи, конки, рельсы, вывески, мало ли что еще. А старик в одну сторону глядит. Не будет, говорит, баррикад больше. Другую, говорит, форму примет восстание. Ан будут баррикады. Покрепче парижских будут.

– Однако, Глеб, не в Петербурге же?

– А, ведь, старик и про Москву. После его статьи у нас чуть не драка... А! Николай. Здравствуй. Что это у тебя? Ну, конечно, телеграммы с войны...

– Да. Важное. Читайте.

Слушали.

– Коли б не эта война...

– Да, уж теперь ждать глупо.

– И грешно.

– Но каковы японцы! Пятнадцать тысяч в несколько часов. И на верную смерть.

– А по-моему, господа, это и не человечья психология, а тараканья какая-то. Или вот саранча...

– Без идеи саранча, а если идея, то самая наичеловеческая психология.

– Тут коллектив.

– Так-то так. Героизм понимаю. Но одно дело - на опасность идти, местью кипеть и ненавистью и, может быть, понимаете, может быть, погибнуть, а собой волчьи ямы засыпать, чтоб другие прошли... бр...

– Да, их культура...

– Ничего-то мы про нее еще не знаем. Но не скрою. Страшны мне японцы.

– Ну, не ново. Вот в «трех разговорах» страхи эти... Но, мне кажется, дело тут проще...

Николай с Глебом, негромко поговорив, к Виктору подошли. Поверх стекол дымчатых Глеб приветливо и просто в глаза заглянул.

– Нам ночевки нужны. Для него вот, главным образом. Ну, иногда кого-нибудь приведет, если удобно будет. Ваш район нам хорош. Можно?

– Пусть.

– Григорий говорил, дом большой.

– Большой.

– И к вам без швейцара?

– Без швейцара.

– Чего же лучше. Сегодня он к вам. Ну, потом дня четыре не зайдет. Да его не учить. Шпика за собой не приведет.