Чтение онлайн

– Есть!

Шевцов с тревогой в сердце выходит из канцелярии. Однако слово «драгоценный» кое о чем говорит...

49.

На Кешу нападает грусть-тоска. Грустит, конечно, не из-за того, что снова придется изображать собой экскаватор и даже не от предположения лейтенанта, что его могут отдать под трибунал. Эта грусть иного порядка, от этой грусти не хочется отделываться.

«Княгиня Евгения, пойми правильно князя Иннокентия,– думает он.– И не маши у меня перед носом своим портфельчиком. Я еще не капитан, как твой уважаемый папочка, который сейчас придумывает, как бы мне сделать побольнее, но я и не конченый человек, как считают некоторые. Мне просто совесть не позволила обойти это чудное заведение. Бывают моменты, княгиня, когда позарез надо попасть на губу. Вопрос чести, княгиня! Если б ты видела, как все получилось, то сказала бы...»

– Эй, заснул?– кричит часовой в глазок.– Я спрашиваю: принести шинель? А то дуба дашь.

Кеша вздрагивает от неожиданности: уж больно голос часового не похож на Женин.

– Чтоб нам с тобой местами поменяться, лапша нечастная! Испарись!

Отходя от двери, часовой озадаченно качает головой:

– Психический попался...

– С Землянским я попробую поговорить прямо сейчас,– заканчивает разговор Максимов.

– Добре. А этого... Князя-то нашего, может, завтра утром забрать?– спрашивает Тур, думая, что капитану это понравится.– Пусть переночует в назидание. Без муки, как говорится, нет науки.

– Ну, Иван Архипович, нашли науку – гауптвахту,– усмехнулся Максимов.– Раз решили, сразу забирайте. Нечего ему про запас отсиживать. Я сейчас записку напишу.

– Вот и ладно!– радуется старшина.– Шевцова посылать с запиской или самому сходить?

– Давайте Шевцова. И вот еще что. В поселке обязательно поговорите с соседями этого пьяницы. Все, что они будут рассказывать, записывайте. Возможно, нам с вами и придется выступать в роли ходатаев, коли там поссовет не мычит, не толется. Мальчишку надо срочно определять в детдом.

– Да, трудное это дело, волокитное.

– Ничего, Землянский нам поможет. Найдется и на алкоголиков управа.

50.

Тучи стали пахнуть снегом и затяжной зимой. Вот-вот замельтешат белые мухи. На дворе – простудная слякоть, пробористый ветер. Вконец изненастилась погода. В это время в солдатскую жизнь чаще обычного врываются тревоги. Только последние два дня выдались относительно спокойные. Если, конечно, не считать, что сегодня на полетах парни крутили баранку почти десять часов кряду. И еще если не считать прошедшего вчера комсомольского собрания, где Князю пришлось как следует попотеть. Оказывается, нелегкое это дело – терпеть критику.

Судя по повестке, разговор должен был идти о дисциплине в роте вообще, а получилось едва ли не персональное дело разгильдяя Киселева. Кое за что его, правда, похвалили, но в общем и целом прочистили мозги. Парней словно подменили: час назад с ними можно было мирно поболтать в курилке, последнюю сигарету на троих разделить, а тут так навалились, что у бедного Князя до самого отбоя уши горели маковым цветом.

Сегодня тоже полеты. Вернувшись в парк, Кеша ставит машину в бокс. Теперь можно и отдохнуть. Что может быть приятнее отдыха после аэродромной круговерти?

Направляясь из парка, Кеша натыкается на Калинкина.

– Ну что, пойдешь со мной в увольнение?

– С тобой?! Я еще не свихнулся. Пусть папа Тур с тобой ходит, а с меня одного раза хватило.

– Тур старый, он от патруля не убежит.

Если бы папа Тур в этот момент не проходил мимо боксов, то в этом, наверно, была бы какая-то ненормальность. Но с папой Туром пока что все в порядке – он появляется именно в эту минуту. От услышанной дерзости непутевых детей он даже сбивается с ноги и многозначительно покашливает. Калинкин со старушечьей суетливостью шмыгает обратно в бокс, делая вид, что забыл там что-то чрезвычайно важное, вроде секретного пакета. Кеше же секретного пакета нынче не доверили, и ему ничего не остается делать, как преувеличенно бодро козырнуть Туру:

– Здравия желаю, товарищ старшина!

– Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Киселев,– ласково отвечает старшина, в голосе которого нетрудно уловить злорадные нотки.– Не вы ли ветошь разбросали по всему парку?

– Никак нет, товарищ старшина!

– Всякая промасленная ветошь пожароопасна, знаете?

– Так точно!

– У вас глаза молодые, Киселев, ну-ка, что вон там в углу бокса стоит?

В углу стоят мётлы. Отличные, почти совсем новые.

– Товарищ старшина! Десять часов на аэродроме, еле на ногах стою...

– Понятливый вы солдат,– хвалит старшина.– На лету схватываете. В школе, поди, в хорошистах ходили. В общем, задание такое: от того забора до этого территория должна блестеть и смеяться!.. А вы куда, Калинкин?

– Да мне... там, в казарме у меня...

– У меня там тоже целая каптерка. Назначаю вас старшим во-он той метлы.

Когда старшина отходит на приличное расстояние, Калинкин шипит на Кешу:

– Тянули тебя за язык! Неисправимый ты трепач!

– Девочка, где твоя тренированная совесть?– накидывается на него Кеша.– Не ты ли первый о старшине заговорил?

– Ты, я... С тобой всегда влипнешь.

Вскоре от забора до забора территория смеялась. Даже умирала со смеху над неучтивыми болтунами. Калинкин пошел докладывать об этом старшине, а Кеша двинул в казарму.

Как только он появляется на пороге, дневальный Залошвили кричит ему, держа над головой письмо:

– Пляши, дорогой, лезгинку заказываю!

Кеша по опыту знает, что отделаться от Залошвили немыслимо. Придется исполнить. Моментально собирается толпа.

– Скажи хоть, от кого,– просит Кеша, чтобы не танцевать за здорово живешь.

– Э-э, дорогой, так нельзя. Танцуй лезгинку – узнаешь. От хорошего человека, от дэвушки!

– Да не умею я твою лезгинку!

– Лезгинку все умеют. Нужно немножко настроения, немножко желания и немножко вставать на носки. Кацо, делай круг!

Парни с удовольствием заключают Кешу в круг.

– Князь, не стесняйся!

– Хороший человек написал, очень хороший!..

Залошвили напевает удалую кавказскую мелодию, парни дружно хлопают в ладоши, и Кеша исполняет какую-то дикую помесь «Барыни» с шейком. Зрители покатываются со смеху, а Залошвили даже взвизгивает от восторга.

– Дети, дети! По какому случаю концерт?

Залошвили мог бы перед кем угодно поклясться, что дверь в казарму не открывалась. А парни могли бы поклясться, что Залошвили никогда не врет. Остается одно: старшина обладает секретом, как просачиваться сквозь стену.