Чтение онлайн

— У нас еще будет масса времени обсудить каждую деталь вашего адского провалившегося плана. Но сегодня нам бы хотелось знать: где Кацинский и еще один ваш подельник? Кстати, назовите его имя.

— И не подумаю, — отмахнулся от него Завал. — Лева вообще никогда передо мной не отчитывался. Он может быть где угодно. В Хельсинки или, к примеру, в Тамбове. А о ком еще вы говорите — я не знаю, — потупился Замковский.

И будто в ответ на вранье террориста раздался звонок еще одного помощника Крутого. Он сообщил, что Лиона Кацински схватили под Калугой, в доме его родной сестры. С ним был арестован и двадцатисемилетний гражданин Америки Пол Дэйк, сводный брат Алины Вятской. Он сразу сознался, что был запуган шайкой, в которую попала его сестра, и под страхом смерти вынужден был работать на русских преступников.

— Ну вот вам и ответ, Замковский! — торжественно садясь за стол, изрек Крутой. — Кацинский ваш дурак и трус. Помчался в свой родной город. Не в Тамбов с Хельсинки, а в Калугу. Как мы и предполагали.

На генерала зыркнул Мягкий. Он-то прекрасно помнил, что предполагали не «мы», а «она»: Шатова, которая вызнала всю подноготную фармацевта.

— И братец вашей обожэ дюже недолюбливает вас.

— А я — его, — прохрипел Завал. — Он к Алечке моей лез — горилла без извилин…

— Сочувствую, — откинулся на кресле Крутой, хохотнув. Ему безумно захотелось растянуться прямо тут, в кабинете, на диване. Скинуть ботинки и избавиться от ремня. Выпить коньяка и спать, спать, спать…

Катерина Димитриева сидела перед телевизором в квартире пенсионеров, ловя каждое слово корреспондентов и переключаясь с канала на канал. Она знала о спасении Ланы и аресте миллиардерши. Знала о геройстве своего брата, который снова умудрился НИ РАЗУ не попасть в кадр. Парализующее напряжение отступало. Катя вдруг поймала себя на том, что наблюдает за всем отстраненно, как зритель боевика в 3D-кинотеатре.

Дети Дедима и Ланы спали с насупленными мордахами. Младший время от времени вскрикивал. Рядом с ними задремала и добрая соседка-пенсионерка. Ее муж также уморился и теперь спал перед телевизором со съехавшими на подбородок очками. Он считал своим долгом не бросать гостью. На коленях Димитриевой посапывал Ванька, ни на минуту не отпускавший мать. Катерина провела рукой по волосам сына. Он что-то отрывисто пробормотал и снова мирно засопел.

Вновь пошел репортаж из очередной больницы, куда доставляли некоторых заложников. На этот раз корреспонденты смогли узнать имя пострадавшего в перестрелке мужчины, которым прикрывался главарь террористов.

— Известный фотограф Евгений Онежский ранен и находится в М-ской больнице. Ранение его не представляет угрозу для жизни…

Если бы не Ванька, Катерина подскочила бы как ужаленная. Она дернулась, но сын заворчал, хватаясь за ее блузку. Димитриева была вынуждена сесть на место. Она выключила телевизор и откинулась на диванные подушки. Кажется, просидела так, в оцепенении, целую вечность. Небо за окном, казавшееся непроглядным, стало сереть. Послышались надсадные переклички ворон, ворчание мотора первого автобуса, отъезжавшего от остановки, мужское покашливание с соседнего балкона. Катерина, наконец, решилась выскользнуть из цепких объятий ребенка. Иван заснул крепко и не почувствовал, что она встала.

«Даже если у НЕГО целый гарем жен и фотомоделей, я не отпущу его и буду рядом. И пусть только попробует меня прогнать…» — вскинула голову Катя, проводя наспех расческой по волосам, которые все еще хранили едва уловимый запах терпкого одеколона «бульдожки». Нет! Евгения. Жени. Катерина будто перекатывала с наслаждением во рту новое близкое ей имя, и сердце неистово стучало, подгоняло влюбленную, пока она обувалась и застегивала жакет, который оказался неожиданно огромным. «Хочешь похудеть — побудь заложником», — хмыкнула Катерина, прикрывая входную дверь.

Она много лет не испытывала такого подъема. Предвкушение огромных счастливых перемен не оставляло ее, заставляло бежать по лестнице, не дожидаясь лифта. Малейшая остановка была чревата нападением тьмы рассудочных доводов, которые стаей привычно кинутся на неудачницу, укажут ей на место «коровушки», примутся глумиться.

— Да пошли вы все! Я — умная, красивая, любимая! Я буду счастливой женщиной, которую станут носить на руках, защищать. И скажут, что я самая фотогеничная, сексуальная и умная на свете. Вот вам! Вот!

Катерина бежала по эскалатору, переходила из вагона в вагон, неслась по переходу и снова переходила из вагона в вагон, будто от этого неповоротливый поезд мог ехать быстрее. Остановилась она лишь перед корпусом больницы, куда ее категорически не хотели пускать.

— Да я родственница Онежского! Вы что, родственников не пускаете?!

— Не знаю, врач сказал: никого не пускать, — отвернулся от Катерины охранник.

«Сейчас он скажет, что у Жени сидит жена и мне пора поворачивать свои толстые оглобли… Впрочем, теперь не такие уж толстые…» — как в бреду, проносилось в Катерининой голове.

Вдруг охранник снова появился в дверях:

— А вы кто? Самых близких — жен, матерей сейчас вроде распорядились пускать.

— Ну не мать же! — возмутилась Катерина и, залившись якобы негодующим румянцем, выпалила: — Жена я, кто ж еще?!

Охранник, вытянувшись в струнку перед таким напором возмущенной «жены», пропустил Катю, буркнув:

— Четвертый этаж.

Евгений Онежский спал на спине, закинув голову, и оглашал палату громоподобным храпом. Выглядел он самым здоровым из четверых пациентов, которые тут находились. Тощий дедок возился у тумбочки с кипятильником, балансируя на одной ноге, так как вторая была в гипсе, и трясся всем телом. Молодой парень со вздутым от синяков лицом, напоминающим громадную ежевику, с забинтованной головой настороженно следил за Катериной. А четвертый пациент, замотанный в одеяло, лежал, отвернувшись к стене, и постанывал.

Катя придвинула стул к кровати Евгения и села, не сводя с «мужа» глаз.

Золотистые лучи, пробивавшиеся сквозь тощие жалюзи на окне, предвещали солнечный день. Катерине захотелось открыть фрамугу, так как в палате было душно и пахло чем-то кислым и лекарственным. Едва она поднялась, как Онежский открыл глаза и, хрипло кашлянув, уставился на Катю. Она казалась моложе без косметики и укладки, и была такой, как прежде: застенчивой, уютной, неискушенной в лукавстве. Настоящей.

В его взгляде было столько радости и тепла, что Катерина, как подбитая, со смущенной улыбкой брякнулась на стул, пробормотав:

— Привет…

Он нащупал ее руку и прижал своей мягкой ладонью к кровати. Катю бросило в жар. Она наклонилась к нему близко-близко и прошептала:

— Я сказала тут всем, что я — твоя жена. Тебя обвинят в многоженстве. — И вдруг быстро поцеловала его в висок.

Он посмотрел на нее прищуренными восторженными глазами и прошептал, притягивая Катеринину голову:

— Не обвинят… — И поцеловал в губы.

С трудом раскрыв глаза, которые она зажмурила, Катерина попыталась отстраниться от него, чувствуя спиной любопытные взгляды. Онежский ей этого не позволил, прижимая голову «жены» к своему плечу, от которого пахло хлоркой: Евгений был в коричневой больничной пижаме.

— Что с твоим ранением? Как все было… — прошептала она.

— Да ерунда на постном масле! Чиркнуло по боку. А мои бока прострелить — сама понимаешь, — он громко рассмеялся. Смех и улыбка шли ему, как они вообще идут людям с открытой и светлой душой.

— Рано очень, я ничего не купила, так пришла, — повинилась Катерина, покраснев.

— Помолчи, Кать. Помолчи… — и он снова притянул ее голову к плечу.

Через некоторое время оно намокло от Катерининых слез, которые вдруг накатили на нее, как ливень среди безоблачного дня. Но это было не страшно. Страхи остались позади. Хотелось думать о том, что будет. О возможном, угадываемом счастье…