Чтение онлайн

Через две недели после прибытия в Батуми я уже уверенно держала голову. К концу лета ходила. От рахита не осталось и следа. Я так понравилась одному грузину, что он умолял маму продать меня ему (конечно же, я это знаю со слов мамы).

Этот эпизод наглядно показывает, что мама и бабушка, если возникала угроза нашим жизням или благополучию, всегда сами находили возможность отвести ее. Они ни на кого не надеялись.

Кроме этих двух, самых дорогих мне людей, немалую роль в моей жизни сыграла и третья женщина, баба Аня, российская возлюбленная моего дедушки, о которой он рассказал бабушке, когда начиналась их совместная жизнь в Нью-Йорке.

Бабу Аню мы нашли случайно. В 1953 году, когда мама пела в составе джаз-группы, кто-то из приятелей сказал ей, что встретил в Ленинграде молодого человека, как две капли воды похожего на нее. Моя мама не удивилась. И она, и бабушка всегда помнили о ребенке, который родился у Оливера Голдена в Ленинграде в двадцатых годах. И мама, конечно же, поняла, что речь идет о ее сводном брате.

По прибытии в Советский Союз дедушка и бабушка пытались разыскать Аню и ее сына Олаву, названного в честь моего дедушки. Но получили официальный ответ, что Аня умерла, а следы Олавы, отправленного в детский дом, затерялись. Однако мама не теряла надежды, что когда-нибудь сможет найти своего брата. Как выяснилось, Аня даже и не думала умирать. Более того, она прошла всю войну, сражаясь с немцами в партизанах.

Позже, часто приезжая к нам, она рассказывала мне истории о том, как убивала немцев и захватывала их в плен.

– Твой дядя Олава жил в партизанском лагере вместе со мной, - говорила она.
– Летом мы питались ягодами, грибами и дичью, которую удавалось подстрелить. Часто голодали, так как немцы вывозили из окрестных деревень все съестное.

Жизнь Олавы в лесу представлялась мне очень романтичной. Я не думала о том, какой он испытывал страх. А рассказы бабы Ани о партизанской войне казались сказочными приключениями. И уже засыпая, я, бывало, слышала, как бабушка, войдя в комнату, спрашивала:

– Что, снова воюем?

Не думаю, что бабушка одобряла эти полуночные посиделки, но она слишком любила бабу Аню, чтобы останавливать ее. А баба Аня часто водила меня на Красную площадь и, указывая на Мавзолей, напоминала мне о делах "нашего великого Ленина". Моя бабушка, наоборот, никогда не пользовалась языком официальной пропаганды и не выказывала интереса к мумии.

Они с Аней относились друг к другу, как сестры, делясь воспоминаниями о человеке, которого обожали. От Ани, члена партии, требовалось немалое мужество, чтобы внести фамилию американца в свидетельство о рождении ребенка. Она без труда могла назвать любую другую фамилию или никакой вовсе и избавить себя от усиленного внимания НКВД.

Реакция моей бабушки на известие о том, что баба Аня жива, показывает ее великодушие и доброе сердце. Она считала себя счастливой, прожив тринадцать лет с моим дедушкой, шесть из которых они вместе воспитывали свою дочь. И она сожалела о том, что Олава не получил подарков, которые они привезли в Советский Союз в 1931 году: Аня узнала о приезде отца ее ребенка, но побоялась связаться с ним. Наверное, она поступила правильно, иначе могла бы и не пережить тридцатых годов.

НОВЫЙ МИР

В начале восьмидесятых мне не приходило в голову, что гласность позволит наладить контакты с американскими родственниками. А потом хлынул поток информации, все больше людей стали приезжать из Европы и Америки. Американцы перестали быть инопланетянами, как для меня, так и для москвичей.

В начале 1987 года журналистка из "Крисчен сайенс монитор" провела несколько месяцев в Москве. Я познакомила ее с методами репортерской работы, которые ее очень удивили. Наверное, то же удивление испытала бы и я, если бы в мгновение ока перенеслась в редакцию американской газеты.

Взять хотя бы такую элементарную вещь, как использование телефонных справочников. В Москве журналистке из "Монитор" пришлось учиться добывать информацию, не раскрывая справочника (в Америке мне пришлось учиться ими пользоваться). Допустим, я хотела бы написать о музее "Метрополитен". Для этого требовалось найти номер в телефонном справочнике, позвонить в отдел связей с общественностью и объяснить, о чем будет статья. Сотрудник отдела сам подобрал бы лучшего специалиста, от которого я получила бы все необходимые сведения. Если репортеру в Москве требовалось написать статью о Пушкинском музее, прежде всего он должен был найти приятеля или коллегу, который там кого-то знал. Этот знакомый представил бы репортера руководству, а уж оно могло назвать (а могло и не назвать) нужного специалиста. И это, и многое другое мне пришлось объяснять журналист-ке из "Монитор", точно так же, как потом ей пришлось учить меня.

Вскоре после отлета нашей американской гостьи позвонила секретарша главного редактора и сказала, что меня ждут в его кабинете ровно в одиннадцать. Я решила, что чем-то проштрафилась. Ведь у нас главные редакторы обычно вызывали репортеров, чтобы устроить им разнос.

– Не волнуйся, - успокоила меня секретарша.
– Я думаю, тебя ждет приятный сюрприз.

И действительно, я узнала, что мне предстоит участвовать в программе журналистского обмена и представлять мою страну и мою газету, три месяца работая в "Монитор". Два года проработав журналистом в советской газете, мне предстояло узнать, как работают журналисты в Америке.

С гулко бьющимся сердцем я мчалась домой, чтобы сообщить маме эту потрясающую новость. И очень жалела о том, что бабушка не дожила до этого дня. Несмотря на все страдания, которые причинила ей Америка, я знала, что она многое бы отдала, чтобы еще раз взглянуть на улицы Нью-Йорка. И знала, что она мечтала о том, чтобы я прикоснулась к своим американским корням.

В ту первую поездку увидеть Нью-Йорк мне не удалось. Я провела в аэропорту Кеннеди ровно столько времени, сколько потребовалось для того, чтобы дождаться рейса в Бостон. Я сильно простудилась, и у меня разболелся живот, наверняка от волнений и переживаний. Встречавшие меня, однако, не могли предложить мне даже аспирина, потому что, будучи членами "Христианской науки", не признавали искусственно созданных лекарств и современной медицины. Так я начала узнавать, что в Америке существует множество церквей. А знакомство с медициной и лекарствами, отпускаемыми без рецепта, пришлось отложить до первого посещения аптеки.

Мне приходилось постоянно напоминать себе, что нельзя делать поспешных выводов из знакомства с огромной, сложной страной. В Москве я часто встречала иностранцев, которые думали, что, проведя в Советском Союзе неделю, уже знают о нас все, и старалась не допустить той же ошибки. Однако мне было проще понять американцев, чем американцу - русских.

Поначалу все удивляло и зачаровывало. На автобусной остановке пожилой черный, который, очевидно, плохо видел, обратился ко мне за помощью.

– Скажите мне, сестра, это автобус до Таймс-сквера?
– спросил он.

Я ответила, что автобус идет в Фенуэй-Парк, но решила, что из-за плохого зрения он обознался, приняв меня за свою сестру.

– Мне кажется, вы ошибаетесь, - добавила я.
– Я - не ваша сестра.

Услышав мой иностранный акцент, мужчина ответил:

– Откуда бы ты ни приехала, если ты - черная, то ты - моя сестра по крови, а я - твой брат.

Меня словно обдало жаром: здесь у меня так много сестер и братьев. В Москве я могла бы месяц простоять на автобусной остановке, не увидев человека с темной кожей.

Каково быть в Америке черной, я узнала позже, когда год прожила в Нью-Йорке. Но в тот раз поняла, что в Америке я далеко не одинока.

Два человека, белая женщина и черный мужчина, оказали на меня наибольшее влияние и помогли переварить поток впечатлений, обрушившийся на меня в мой первый приезд в Америку.

Кэй Фаннинг, в то время главный редактор "Монитор", разрушила советский стереотип о возможностях женщины. Я никогда не встречала женщину, занимающую столь высокий пост. Во всех ведущих советских газетах и журналах главными редакторами, их первыми и вторыми замами были мужчины (за исключением женских изданий, вроде "Работницы" и "Крестьянки"). Редкая женщина могла высоко подняться по служебной лестнице. Кроме Фурцевой, я ни о ком и не слышала.