Чтение онлайн

Нет, нет, Алексей Антонович, — возразил старик, пряча хитрую усмешку в своих пушистых усах. — Никак нет, у поэта прямо сказано: «…она нас выслала вперед во все концы». Следовательно, и на окна нашей больницы.

Обманщик ваш февраль, Иван Герасимович. Да еще в Сибири, у отрогов Саян. Здесь апрель и то не всегда весну с собой приносит. Да уж если вспоминать поговорки, так о марте что говорят: «Захочу — корове рог сворочу!»

Пусхъ себе сворачивает. А все же начало весны, Алексей Антонович, уже заложено в этом ласковом солнышке, в этих первых капельках и ручейках. Вы знаете, что в феврале у глухарей брови начинают краснеть?

Я не охотник.

Для этого pi не нужно быть охотником, достаточно быть натуралистом, любить природу. Прошу вас, подберите несколько синонимов к слову. «весна».

Пожалуйста: конец зимы, май, цветы, Юнона…

Никуда не годится! Вот вам синонимы весны: радость, счастье, молодость, любовь, жизнь.

Ну, это уже слишком свободно, Иван Герасимович!

Отлично! Прибавим еще и свободу. Разве свобода не весна человечества?

Мечтатель вы мой! — и Алексей Антонович от души обнял задорно улыбающегося старика.

Оттепель продолжалась целый месяц, и двадцать восьмого числа к вечеру начало опять примораживать. С севера потянул пронзительный, обжигающий ветер — хиуз. Он посбрасывал с крыш тонкие рубчатые сосульки, разбил их и усыпал тротуар острой ледяной крупой.

Помните, что я вам говорил, Иван Герасимович, насчет марта? — с торжеством спрашивал фельдшера Алексей Антонович. — Какой теперь синоним к нему, кроме «зимы», вы подберете?

Весна продолжается!

В этот вечер Мирвольский ушел из больницы домой несколько раньше обычного. Двадцать восьмое февраля — день рождения Анюты. Ольга Петровна испекла именинный пирог. Так она делала все эти годы и все эти годы двадцать восьмое февраля у них в доме было днем и праздничным и немного грустным. Ольга Петровна заказывала в церкви молебен «о плавающих и путешествующих». Алексей Антонович отправлял Анюте поздравительные телеграммы (если знал ее постоянно меняющийся адрес). В этом году, грустя, он ей послал открытку в Александровский централ. Алексей Антонович не был уверен, там ли еще находится Анюта и получит ли она его поздравление — вестей от нее давно не было, — но все же открытку послал.

Дома, впуская сына в прихожую, Ольга Петровна остановила его:

Алеша, мы совершенно забыли купить сегодня к обеду кагор, вино, которое так любит наша именинница. Пока ты еще не разделся, сходи, пожалуйста, к Могамбетову.

Нет, мама, я не забыл, я не покупал умышленно. Этот день рождения Анюты особенно грустный? Пить вино за ее здоровье, когда сама она сидит в тюрьме, просто кощунственно. Помнится, я даже говорил тебе об этом.

Да, Алеша, но теперь я думаю, что мы были неправы. Анюта так любит веселье.

Оттого, что мы будем пить вино, Анюте не станет веселее.

Кто знает, может быть, и она развеселится.

Суеверие? — Они оба любили попрекать друг друга этим словом. Ни тот, ни другая всерьез в приметы не верили, по все же…

Нет, нет, Алешенька, сегодня я в особенности далека от всякой мистики. Сходи к Могамбетову, голубчик.

Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, мама.

Вернулся с покупкой он очень быстро, его подгонял все усиливающийся морозец, а оделся с утра Алексеи Антонович не по сезону легко. Растирая перчатками уши, покрасневшие на резком ветру, он раздевался в прихожей. Ольга Петровна из кухни торопила сына:

Алеша, отнеси кагор в мою комнату и тотчас же возвращайся сюда, поможешь мне вынуть из печи пирог. Боюсь, не перестоялся ли.

Тогда я лучше сейчас помогу тебе.

Алеша, сделай, как я прошу.

Мирвольский торопливо прошел в комнатку матери, свободной рукой откинул портьеру, необычно почему-то опущенную, шагнул к столу — и остолбенел.

С дивана навстречу ему встала Анюта.

Бутылка выскользнула из рук Алексея Антоновича. Звякнув о кромку стола, она упала между ними. Красная струйка поползла по доскам пола.

Анюта!.. Боже мой!.. Ты?.. Откуда?

— Как видишь, Алеша… Освободилась… Вышла… Она помогла ему поднять бутылку. Поставила в глубокую тарелку.

Боже мой, ты свободна! Анюта… — твердил Алексей Антонович, глядя на выпачканные кагором свои и Анютины пальцы. Он не знал, что ему делать, он даже не мог поздороваться.

Да как же это? — За спиной у сына с горячим пирогом на блюде стояла испуганная Ольга Петровна.

— Ничего, ничего, Ольга Петровна! Алеша, здравствуй же, наконец! — Анюта подала ему руку, с которой, словно кровь, стекали капли вина.

Он поцеловал ее в запястье, при матери не смея поцеловать в губы. Ольга Петровна салфеткой высушила на полу медленно растекающиеся ручейки кагора, принужденно засмеялась:

Ну вот" теперь у всех одинаковые, — и подняла вверх свои руки. — Пойдемте на кухню отмываться.

Мама, ведь это нехорошая примета? — пропустив Анюту вперед, шепотом спросил Алексей Антонович.

Где пьют, там и льют, — наигранно весело откликнулась Ольга Петровна. — Все это сущие пустяки! Тем более что кагора осталось достаточно, чтобы поздравить нашу дорогую именинницу.

Действительно, бутылка не разлетелась совсем, а только дала лучистые трещины, и ближе к горлышку из нее выпал треугольный кусочек стекла. Вина нашлось, чтобы трижды наполнить узкие граненые рюмки.

И все же столь нелепо нарушенная в самом начале их встречи радость не сразу стала полной. Пусть не совсем осознанно, но каждому из них что-то мешало: Алексею Антоновичу — досада на свою неловкость и то, что он в растерянности, в замешательстве встретил Анюту совсем не так, как невесту; Ольге Петровне — неприятный осадок от неудавшегося сюрприза сыну и суеверное предчувствие какой-то беды; Анюте — предстоящий разговор с Алексеем Антоновичем. И потому они перебивали друг друга, говорили особенно громко и, путем даже не вслушиваясь в ответы, без конца переспрашивали об одном и том же.

Среди этого путаного, беспорядочного разговора они по очереди выпили за здоровье всех троих. И постепенно скованность прошла, все повеселели.

Поднимая свою рюмку в третий раз, Анюта с сожалением скосила глаза на бутылку. Алексей Антонович это заметил.

Тебе хочется провозгласить еще один тост? Какой?

Нет… Это не важно. Потом, — словно про себя отозвалась Анюта. А вслух заговорила очень уж громко и возбужденно: — За твое здоровье, Алеша, к за такую жизнь всех людей, которая никогда не омрачалась бы горем!

За героев, которые не щадят себя в борьбе закату благородную цель! За тебя, Анюта! — дополнил Алексей Антонович.

Не надо делать из меня героя, Алеша, — сказала Анюта, задерживая рюмку у губ, — на это у меня нет ни малейшего права. А комплименты такого рода девушкам не говорят. Можно молчальнице сказать, что она остроумна, дурнушке — что она красива. Но вольничать со словом «герой» — нельзя. Это священное слово не для шуток.

Если бы ты не поправила Алешу, я, вероятно, сделала бы это сама. Хотя, Анюточка, ты понимаешь, как трудно мне было бы это сделать, не обижая сына и особенно… — Ольга Петровна остановилась.