Чтение онлайн

— Вижу. Все ясно. Бакшеев перевел дух.

Тогда разрешите изложить тактику, одобренную на нашей конференции. Первое. Сохраняется в силе прежний лозунг о всеобщей политической стачке…

Прежний? Без изменений?

Да. Мы должны повторить стачку. Второе…

Не спешите же, Бакшеев! Только ли повторить или привести стачку к вооруженному восстанию?

В решениях конференции говорится о всеобщей политической стачке…

Но этого сейчас уже недостаточно! Сама жизнь ведет нас к более решительным действиям.

Я не знаю… На конференции вопрос о вооруженном восстании не ставился и не обсуждался.

Всеобщая стачка теперь неизбежно перерастет в восстание. Красный флаг на броненосце «Потемкин» уже предвестник этой великой бури. А вспыхнет восстание — как должны мы к нему отнестись? Каким образом должно быть сформировано временное революционное правительство? Как не выпустить из рук рабочих то, что ими будет достигнуто в ходе восстания?

Бакшеев теперь вытирал пот уже со всего лица.

Не могу ответить… Это на конференции не обсуждалось. Были приняты решения…

Лебедев встал, повернулся спиной к Бакшееву и лицом к рабочим.

Товарищи, я думаю вот что, — сказал он неторопливо, но веско, — я думаю, что нам следует тоже встать в необязательные отношения к решениям этой конференции и дождаться решений Третьего съезда или сообщений от тех товарищей, которые были не в Женеве, а в Лондоне, не с Мартовым и Троцким, а с Лениным. Тогда заодно назовем и Гутовского изменником делу рабочего класса, а пока все, что сказал нам Бакшеев, примем к сведению, потому что на большее его сообщение не годится.

…Об этой стычке с Бакшеевым со сдержанной яростью вспоминал Лебедев, сидя один на тормозной площадке товарного вагона. Поезд мчался под уклон. Колеса часто постукивали на стыках рельсов, вагоны бросало из стороны в сторону — они шли порожняком. С паровоза то и дело раздавались сигналы — три коротких свистка: «Тормози!» И кондуктора прилежно крутили тугие ручки. Прижатые к бандажам колес, тормозные колодки скрежетали. Пахло горелым чугуном. Пыль вилась позади состава, оседая на молодых березках, выросших близ самого полотна железной дороги. На переездах у опущенных полосатых шлагбаумов стояли сторожа, показывая зелеными флажками: «Путь свободен!» Вечерело. Резкий ветер-сквозняк гулял по открытой площадке, и Лебедев поеживался. Одет он был очень легко. Но на пассажирском поезде он из осторожности доехал из Иланской только до Сорокина, а тут прицепился на товарняк. Ничего, пятьдесят пять верст проедет как-нибудь. Зато поезд придет ночью и остановится на запасных путях, где фараонам делать нечего.

Лебедев сидел на полу, свесив ноги на ступеньку, и, чтобы не вывалиться, держался за длинную и ржавую железную ручку.

«Может ли быть, чтобы Третий съезд не состоялся? — Думал он. — Были опрошены все комитеты, и делегаты выехали, когда было ясно, что голосов, поданных за съезд, хватает. И все же, выходит, Совет партии созвать его отказался. Почему? Потому что в Совете засели мартовцы. Да, да. Так значит ли это, что съезда не было? Был съезд! И Гутовский оказался в Женеве тоже потому, что это нужно было мартовцам, меньшевикам, «мекам», — повернуть весь Сибирский союз, все сибирские комитеты партии на свою линию. Нет, господа меки, фракции фракциями, разногласия разногласиями, а гасить революционное настроение в народе разговорчиками" о мирном соглашении с самодержавием мы вам не дадим. Если Союзный комитет станет плясать под вашу дудку — будем действовать вопреки Союзному комитету! Мы будем слушать не вас, а Ленина. Будем готовить себя к боям, а не к поклонам».

Он перебрал в памяти свои встречи с рабочими. Какая у них сейчас уже огромная сила! Она пришла в равновесие с силами самодержавия. Ведь только поэтому январские стачки повсюду и не подавлены оружием. Кровавого воскресенья правительству было достаточно, чтобы понять: еще один такой расстрел — и встанет вся Россия. И тогда, как знать, чье оружие окажется сильнее?

Да, январские стачки прошли сравнительно тихо. Больших побоищ не было, самодержавие на риск не пошло. Но зато власти стали чаще действовать своим испытанным способом: выдергивать противников поодиночке. Провал рабочих организаций следует за провалом. А между тем силы копит и та и другая сторона… Если накопит свои силы быстрее самодержавие — оно найдет и повод и способ, чтобы раньше пустить их в ход. Нет, никак нельзя нам опаздывать…

Перед глазами Лебедева все так же мелькали молодые березки, но теперь к ним стали примешиваться сосны. Начинались выемки, меж ними — крутые, высокие насыпи, и поезд то убыстрял скорость, то медленно вытягивался на подъем. Лебедев от холода ежился, здесь чувствовалась сырость — близость ручья.

«А господа меки-новоискровцы путаются тут под ногами со своими беззубыми теориями, — со злостью думал Лебедев, плотнее запахивая полы пиджака. — Силу рабочего класса, крестьян — силу, которая вполне способна разгромить самодержавие и стать предводителем революции, они хотят отдать под команду буржуазии, поставить новых поработителей над рабочими и крестьянами.

Эх, господа меки, вытащить бы вас голенькими и показать всему рабочему люду, как за красивыми вашими словами кроются мерзкие, предательские делишки! А этот цыпленок Бакшеев ездит и рассказывает рабочим о решениях, в которых нет никаких решений… Удивили повторением лозунга о всеобщей политической стачке! Этот клин в щель самодержавия уже вбит январскими забастовками. Его нужно заколачивать дальше!»

И Лебедев стал обдумывать содержание листовки, какую он напишет сегодня же в Красноярске. Листовки, которая разоблачит лепет «цыпленка» Бакшеева. Ведь он и в других местах постарается «напустить туман»…

Поезд шел уже среди гор, заросших темным, дремучим бором. На заднем вагоне кондуктор вывесил зажженный красный фонарь. На очень крутых закруглениях Лебедев видел его отблески, бегущие по влажным рельсам вслед за поездом. Стало еще холоднее. Лебедев поднялся, перешел на середину площадки, прижался спиной к стенке вагона. Так ветер продувал все же меньше. Эх, хорошо будет приехать домой и попросить Мотю согреть чайку! Да она и без его просьбы сделает это. Еще чего-нибудь жарить вздумает!

Теперь он перенесся мыслями к «дому». Случалось ему и прежде по полгода жить на одной квартире. Но даже в мыслях квартиру он никогда не называл домом. Он вдруг спросил себя: почему? Да, видимо, потому, что, кроме ночлега и, может быть, иногда того же чая, ничто другое к прежним квартирам его не привязывало. Вся жизнь была в действии, в движении, напряженной борьбе с врагом, и все это вне стен своего жилья. А на квартирах были по существу потерянные часы жизни: еда и сон. Такое, без чего не обойтись, но что в конце концов можно иметь и во всякой квартире. А «дом» звучит теплее. И не еда и сон привязывают к дому, а люди, которые живут в этом доме. Даниловы привлекали своей душевной чистотой и удивительной сердечностью. От них всегда хотелось что-то перенять и для своего характера.

Дом здесь еще и потому…

«Вот я думаю о доме, — мысленно остановил себя Лебедев, ему с обостренной отчетливостью вспомнился вдруг последний разговор с Мирвольский. — А как тяжело сейчас Алексею с его слабой волей, незакаленной душой! У него не будет того «дома», о котором так он мечтал. С чем он придет к себе из больницы? С чем вернется из лесу, снеся изготовленную им начинку для бомб? Он пожелает матери спокойной ночи, а сам останется в одиночестве. Как все это исправить?»

Там, у разъезда, когда стали уже видны столбы телеграфной линии, Алексей Антонович сказал:

Простимся, Миша, и я пойду обратно.

Они обнялись, и Лебедеву запомнилось, что руки у Мирвольского были крепкими и сильными.

Что я должен передать от тебя Анне Макаровне? — спросил напоследок Лебедев.

Скажи… скажи, что я здоров, что Ольга Петровна тоже здорова… Кажется, все. — Алексей Антонович повернулся и быстро пошел, почти побежал прежней дорогой к чернеющим вдали очертаниям Мольтенской горы.

Потом сверху, с железнодорожной насыпи, Лебедев все еще видел его одинокую голову, плывущую над клочковатой толщей густого тумана. Мирвольский ни разу не оглянулся.