Чтение онлайн

Такая взаимосвязь между личностью и обществом осуществляется, по Бакунину, как в масштабах всей человеческой истории, так и в жизни каждого индивидуума: «социальная жизнь предшествовала пробуждению индивидуального сознания и сознательной воле», «вне общества ни один человеческий индивид никогда не мог пользоваться ни абсолютной, ни даже относительной свободой» (28; 90). Но, подобно тому, как Общество, вырастая из Природы, становится относительно независимым от нее, так и личность, родившаяся в обществе и выросшая в нем, создавая свой личностный универсум и обретая себя, обретает и относительную независимость от этого общества, вплоть до возможности бунта против окружающей ее среды – но в рамках этой среды.

Поскольку личность и общество находятся в непосредственной взаимозависимости, то все несовершенства общества оставляют свой отпечаток на личности и, напротив, личности для обретения своей свободы необходимо свободное общество. Поэтому Бакунин далек от идеализации общества, столь характерной для прогрессистски настроенных социалистов XIX века (достаточно вспомнить Прудона с его верой в «непогрешимость социального гения»). Существующее общество, основанное на неравенстве, невежестве, рабстве, эксплуатации – в общем, на «принципе авторитета» – не может не формировать соответствующих личностей: конформистских, послушных, развращенных средой и воспитанием, рабских (в управляемых классах) и паразитарно настроенных (среди власть имущих): «давление, оказываемое обществом на индивида, громадно, и нет настолько сильных характеров и мощных умов, которые могли бы считать себя свободными от воздействия этого столь же деспотического, сколь и непреоборимого влияния» (234; 508).

Личность не может добиться освобождения лишь в одиночку – она самой логикой вещей направляется на путь борьбы за социальное освобождение. Ибо, пишет Бакунин: «Человек, рожденный в обществе скотов, останется сам, за очень редким исключением, скотом; рожденный в обществе, управляемом священниками, он станет идиотом, ханжой; рожденный в шайке воров, он сделается, вероятно, вором; рожденный в буржуазном классе, он будет эксплуататором чужого труда… Во всех этих случаях, даже просто для очеловечивания этого индивида, его бунт против общества, в котором он родился, становится необходимым» (234; 504). Указывая на социальную детерминированность личности, Бакунин, однако, воздерживается от признания фатального характера этой детерминации: с развитием самосознания и свободы, личность становится способна к самостоятельной выработке целей и идеалов своего существования и даже к разрыву с той средой, в которой она выросла. Говоря о «железном законе, когда положение всегда сильнее лица», Бакунин допускает исключения из этого закона (и сам таким «исключением» является).

Трезвая и реалистическая оценка существующего общества не приводит Бакунина к презрению к людям или к разочарованию в человеке, но напротив, указывает на необходимость действия и борьбы за изменение такого положения дел: оценивая «человека» не как данность, но как цель и потенцию, уважая в каждом, пусть ныне самом жалком, индивиде, его великую человеческую природу, Бакунин верит в способность людей освободиться, стать в полном смысле слова личностями.

Бакунин указывает, что истинная свобода и человечность человека не позади него, но впереди, она может и должна быть обретена в борьбе: «человек становится человеком и достигает как сознания, так и осуществления своей человечности лишь в обществе и лишь коллективной деятельностью всего общества… Без… материального освобождения не может быть ни для кого и освобождения интеллектуального и морального» (234; 500).

Большое внимание Бакунин в своих работах уделял проблеме соотношения личности и нации, личности и класса. И в этом вопросе, как и в большинстве других, он сделал огромный шаг вперед, по сравнению с П.Ж.Прудоном. Если Прудон, с одной стороны, считал нацию «коллективной личностью», и, с другой стороны, отрицал «принцип национальности», то Бакунин, напротив, во-первых, опроверг отождествление народа с единым организмом, личностью, но, во-вторых, полагал, что всякий народ имеет несомненное право быть самим собой, жить по-своему (это право – лишь вывод из принципа свободы). Однако, имея право на самоопределение и самобытность, народ не может ставить себя выше как личности, так и человечества. Так Бакунин преодолел обе прудоновские крайности: как элемент патриотизма, от которого не был свободен французский анархист, так и его негативное отношение к национально-освободительным движениям. Опровергая прудоновское учение о народе, как «коллективной личности», Бакунин констатировал: «Каждый народ является коллективным существом, обладающим как физиолого-психологическими, так и политико-социальными особенностями, которые в какой-то степени индивидуализируют его, отличая от всех других народов; но никогда не индивид, единое и неделимое существо в истинном смысле слова. Как ни развито его коллективное сознание, как ни концентрировано в момент великого национального кризиса страстное, направленное на одну цель стремление, именуемое народной волей, никогда эта концентрация не сравнится с тою, что свойственна реальному индивиду. Одним словом, ни один народ, каким бы единым он себя ни чувствовал, никогда не может сказать: я хочу! Он должен всегда говорить: мы хотим. Только индивидуум имеет привычку говорить: я хочу!» (28; 52).

По нашему мнению, из этого высказывания логически следует вывод о примате личного и родового, индивидуального и общечеловеческого надо всем «видовым» – национальным, классовым, корпоративным. В другом своем произведении Бакунин фактически подходит к этому выводу: «…нет ничего нелепее и вместе вреднее, народоубийственнее, как ставить идеалом всех народных стремлений мнимый принцип национальности. Национальность не есть общечеловеческое начало, а есть исторический, местный факт, имеющий несомненное право, как все действительные и безвредные факты, на общее признание… Всякий народ, точно также, как и всякое лицо, есть поневоле то, что он есть и имеет несомненное право быть самим собою. В этом заключается все так называемое национальное право. Но если народ или лицо существуют в таком виде и не могут существовать в другом, из этого не следует, чтобы они имели право и что для них было бы полезно ставить – одному свою национальность, другому – свою индивидуальность как особые начала и чтобы они должны были вечно возиться с ними. Напротив, чем меньше они думают о себе и чем более проникаются общечеловеческим содержанием, тем более оживотворяются и получают смысл национальность одного и индивидуальность другого» (28; 338-339). Пламенный интернационалист, писавший с гордостью о том, что «мое отечество – Социальная Революция», Бакунин все же испытал определенное влияние учений Шеллинга, Гегеля и славянофилов и порой высказывал идею об «исторических народах», которые в данный момент наиболее ярко одушевлены «общечеловеческим содержанием».

Многие страницы своих работ Бакунин посвятил описанию особенностей национальной психологии тех или иных народов. Так, немцы в его произведениях представлены нацией по преимуществу «государственнической», а славянские и романские народы – прирожденными бунтарями; в его оценках глубокие и верные мысли сочетались с явными натяжками и тенденциозными преувеличениями. Неоднократно Бакунин пишет об «историческом рабстве, не только внешнем, но и внутреннем, давящем на народ» (28; 280) и ставит важный вопрос об ответственности народа за злодеяния, чинимые его правителями: «пока народ не свергнул и не разрушил государства, он более или менее солидарен с ним, и, следовательно, ответственен за его поступки, совершенные именем народа и его руками» (28; 260).

Далекий от наивной веры Прудона в «социальный гений», Бакунин все же был убежден в том, что лишь стихийное и живое творчество народа, самодеятельность масс способны освободить общество. Глубоко человечная и либертарная уверенность Бакунина в том, что народ нельзя опекать, ему ничего нельзя навязывать, перерастает у него в определенную идеализацию народа и его инстинктов, в определенную недооценку личных усилий индивида и переоценку значения народной стихии. Очень важно отметить, что такая идеализации народа была для Бакунина иррациональным актом веры, поскольку он, например, вполне трезво и реально видел забитость, невежество и патриархальность реального русского народа.

В конце своей жизни, наблюдая целую череду поражений народных выступлений, торжество общеевропейской реакции и всеобщее обмельчание и деградацию личности, Бакунин утратил эту вдохновенную веру в готовность народа к революции и свободе и пришел к пессимистическим выводам относительно возможностей народного творчества в обозримом будущем. В 1875 году в письме к выдающемуся анархисту и географу Элизе Реклю, он писал: «Мы рассчитывали на массы, которые не захотели со страстью отнестись к делу своего собственного освобождения, а за отсутствием этой народной страсти мы, при всей своей теоретической правоте, были бессильны» (цит. по 304; 130). А в одном из своих предсмертных писем он указывает «на окружающие нас события и явления момента, в котором мы живем, на подлость, мелкоту, трусость, бездушие характеров; на полное отсутствие честных стремлений (в большинстве), на тупость, эгоизм, на буржуазность и беспомощность пролетариата, на стадность, на самолюбишки и проч… на весь современный склад нравственной личности, на социалистическую развращенность рабочего, испорченного болтовней и утратившего даже инстинкт» и делает вывод: «я ничего не жду от современного поколения» (цит. по 295; 309). Здесь же Бакунин пишет: «везде вижу одно – лишь полное отсутствие человечности, и одну лишь цивилизационную гангрену буржуазных стремлений… Поле не за нами, а за сорной травой… Наш же час не пришел» (цит. по 295; 309).

Однако, вернемся к рассмотрению места личности в бакунинской историософии. Отметим почерпнутый, вероятно, у Гегеля, глубокий историзм бакунинского мышления: все сущее он изучает в динамике, в развитии, – будь то генезис религии, государства и пр., он видит обусловленность всего существующего, но дополняет гегелевский историцизм и рационализм оценочно-волевым элементом, что приводит его к учению о бунте.

По мнению Бакунина, «закон прогресса» «составляет существенную черту социального развития человеческого вида» (28; 347). Однако этот прогресс есть лишь тенденция: Бакунин далек и от фатализма, и от телеологизма, от веры в «социальный гений» или в «Мировой Дух»; не верит он и в способность человека постичь до конца законы и смысл этого движения. Позади – животное состояние, безличное, несвободное, угнетенное, война и эксплуатация, государственное и божественное рабство; впереди – человеческое состояние, свобода и солидарность личностей. Средства этого восхождения – свобода и бунт. «Прогрессизм» Бакунина, в отличие от прудоновского, – своеобразный прогрессизм: не фатальный, не догматический, не предписывающий, не верящий в «конечную цель» и в постижимость законов истории, не сводящий личность к роли простого агента исторического процесса. Материалистическое понимание истории – объяснение общественных процессов экономическими условиями, интересами классов, детерминирующими поведение личностей, – однако не трактуется Бакуниным фаталистически и органично дополняется тремя важными элементами: во-первых, элементом «субъективного метода в социологии», теорией «множественности факторов» и учением о бунте, во-вторых, мыслью о том, что, коль скоро наука не в состоянии постичь жизнь во всей ее полноте, то она может лишь «освещать» жизнь, но не предписывать ей свои законы, в-третьих, наконец, мыслью о постепенном переходе от животности к человечности – и одновременном возрастании «практического идеализма», превращении идеальных факторов во все большую силу на пути в царство свободы.

Какова же роль личности в историческом процессе? Прежде всего, Бакунин солидаризируется с учением Прудона о «гениях» и «великих людях»: не стоит преувеличивать их значение, они есть лишь выразители общественного развития, дающие форму, но не содержание: «В числе самых великих гениев было мало таких, которые бы действительно сделали что-нибудь для народа… бедные массы народа, покинутые и задавленные всеми, должны были пробивать свою гигантски-мученическую тропу к свободе и к свету бесконечным рядом темных и бесплодных усилий. Самые великие герои не приносили и не могли приносить нового содержания обществу, а, созданные самим обществом, они, продолжая и развивая многовековую работу, принесли и приносят только новые формы того же содержания, беспрестанно вновь возрождающегося и расширяющегося самим движением общественной жизни» (28; 510-511).