Проблемы культуры. Культура переходного периода
Шрифт:
Борьба с религией – борьба за коммунизм
Религия – горчичник, оттяжка. Религия – отрава, именно в революционную эпоху и в эпоху чрезмерных трудностей, которые наступают после завоевания власти. Это понимал такой контрреволюционер по политическим симпатиям, но такой глубокий психолог, как Достоевский. [114] Он говорил: «Атеизм немыслим без социализма и социализм – без атеизма. Религия отрицает не только атеизм, но и социализм». Он понял, что рай небесный и рай земной отрицают друг друга. Если обещан человеку потусторонний мир, царство без конца, то стоит ли проливать кровь свою и своих ближних и детей своих за устроение царства почему-то здесь, в этом мире. Так стоит вопрос. Мы должны углублять революционное миросозерцание, мы должны бороться с религиозными предрассудками молодежи и подходить к молодежи – даже имеющей религиозные предрассудки – с величайшим педагогическим вниманием более просвещенных к менее просвещенным. Мы должны идти к ним с пропагандой атеизма, ибо только эта пропаганда определяет место человека во вселенной и очерчивает ему круг сознательной деятельности здесь, на земле.
114
Достоевский, Федор Михайлович (1822–1881) – родился в семье врача, служившего в Мариинской больнице в Москве. Окончив в 1841 г. инженерное училище в Петербурге, поступил на военную службу. Вскоре после своего производства в офицеры (в 1844 г.) Достоевский вышел в отставку и занялся литературным трудом. Первое его крупное произведение «Бедные люди» обратило на себя внимание лучших критиков и литераторов того времени. Белинский и Некрасов восторженно приветствовали начинающего писателя, сумевшего так трогательно изобразить душевную драму несчастных, забитых жизнью людей. В эту пору своей жизни Достоевский, проникнутый состраданием к обездоленным и обиженным, увлекался социалистическими идеями и даже вступил в кружок петрашевцев. Арестованный и привлеченный к суду за участие в этом «преступном сообществе» (в апреле 1849 г.), он был приговорен к смертной казни, но в последнюю минуту, когда он уже стоял на эшафоте, ему было объявлено о «царской милости»: смертная казнь была заменена ему каторжными работами. В 1854 г. Достоевский, заболевший на каторге эпилепсией, был отдан в солдаты. В 1859 г. царское правительство амнистировало Достоевского и разрешило ему вернуться в Петербург. Здесь он целиком отдается литературному творчеству и быстро завоевывает себе имя одного из замечательнейших русских писателей.
Юношеское увлечение Достоевского социализмом, проистекавшее из чисто моральных побуждений и с самого начала носившее на себе отпечаток мещанства, сменилось в зрелом возрасте крайне враждебным отношением к социалистической идее. «Несмотря на все возвещаемые цели, – писал Достоевский в „Дневнике писателя“, – социализм состоит лишь в желании повсеместного грабежа всех собственников классами неимущими, а затем будь, что будет». Мещанская боязнь «повсеместного грабежа», соединенная с суеверным ужасом перед атеизмом, нашла особенно яркое выражение в романе «Бесы», которым Достоевский реагировал на «Нечаевское дело». В этом, местами весьма художественном, но злостно-тенденциозном памфлете Достоевский стремится показать, то нигилизм «детей», либерализм «отцов», революционные настроения, преступность, пьянство, разврат, – что все это имеет своим главнейшим источником социализм с его отрицанием бога и бессмертия души. С борьбой против социализма и преклонением перед «христовой правдой», носителем которой он считал русский народ, у Достоевского соединялась реакционная апология русской государственности.
Социальные корни мировоззрения Достоевского вскрыты в известной книге Переверзева «Творчество Достоевского».
Я уже сказал, что революция обнажает горные породы общественности, классовую государственную структуру, разоблачает ложь и лицемерие буржуазной идеологии. Это относится не только к земным, но и к небесным делам.
Лучший пример этого – американский епископ Браун. [115] Вот его книжка о коммунизме и христианстве. Американский епископ, портрет которого приложен к книжке, еще в епископском облачении. Полагаю, что он успел его с того времени снять. На книжке серп, молот и восходящее солнце. И епископ этот говорит в письме к другому духовному лицу следующее: «Бог, игравший хоть малейшую роль в англо-германской войне, в Версальском мире или в блокаде России, для меня является не богом, а дьяволом. Если вы скажете, что христианский бог не принимал в войне никакого участия, я отвечу, что эти явления представляют собою величайшие страдания, через которые прошло человечество за последние годы, и если он, бог, не мог или не хотел предотвратить их, то зачем же в таком случае обращаться к нему?».
115
Автор цитирует нашумевшую в Америке книгу бывшего католического епископа Вилльяма Монгомери Брауна (род. в 1855 г.) «Коммунизм и христианство». Вышедшая впервые в октябре 1920 г., она в короткий срок выдержала целый ряд изданий. Выпущена на русском языке в 1923 г.
Это – трагические слова епископа, который верил в своего бога и перед которым война и революция обнаружили ужасающие язвы бедствий. И он спрашивает: «Где мой бог? – Он не знал, или не хотел, или не умел. Если не знал, то он не бог. Если не хотел, то он не бог. Если не умел, то он не бог». И он становится материалистом и атеистом и говорит, что религия вытекает из классовой природы общества.
И это естественно. Именно вулканические эпохи общественных взрывов ставят вопрос о религиозном миросозерцании ребром, и мы должны этот вопрос, имея опыт нашей революции, наших страданий и бедствий, поставить перед сознанием, перед теоретической совестью молодого поколения рабочего класса. Тот же епископ говорит дальше: «Если бы во главе вселенной поставить просто порядочного, честного, гуманного и умного человека, то порядок был бы гораздо лучше, было бы меньше жестокостей и кровопролитий, чем теперь». Этот вопрос – вопрос воспитания нашей рабочей молодежи. Материал для него всюду, – от мастерской-ячейки, где происходит в очень еще жестоких формах и долго еще будет в тяжких формах происходить процесс нашего первоначального социалистического накопления, – до всего мироздания, до места человека во вселенной.
Социалистические звукоподражатели выслуживаются перед буржуазией
Нужно, товарищи, чтобы молодой рабочий помнил свой вчерашний день, вчерашний день своего класса. В связи я с этим вспомнил книжку известнейшего лидера меньшевиков Дана, [116] который представляет наиболее отчетливо мещанскую, филистерскую, мелкобуржуазную, заскорузлую природу меньшевизма. Книжка представляет собой (если бы мы были богаче, ее следовало бы переиздать в большом числе экземпляров и всюду раздавать) блестящее выражение мещанского тупоумного высокомерия.
116
О Дане – см. т. III, ч. 1-я, прим. 122 и т. XII, прим. 77.
Этот лидер меньшевиков докладывает русской эмиграции и европейской буржуазии (ибо книжка переведена на немецкий язык и, вероятно, на другие) о том, какие у нас в тюрьмах безграмотные надписи. Безграмотность!.. Конечно, мы знаем прекрасно нашу российскую безграмотность, будь она проклята! Но это – безграмотность нашего господствующего рабочего класса, с которой мы будем бороться внутри всячески, беспощадно. А бежать от рабочего класса к европейской буржуазии и указывать: «погляди на него, какой неумытый, безграмотный!» – нет, это занятие не для нас, а для господ «социалистов».
Вся книжка наполнена этой дрянной, жалкой жалобой, клеветой, ложью, перемешанной с полуправдой. Но я не из-за этого об ней говорю. Дан среди прочей мещанской дребедени приводит два очень ярких факта. Он говорит о классовой гордости и о чувстве справедливости, которые он замечал у наших красноармейцев и у рабочих. Один красноармеец рассказал ему в тюрьме, как он жил в Крыму, был мобилизован Врангелем. «Жилось гораздо лучше и сытнее, чем в Советской России. Но барское отношение офицеров к рабочим и солдатам – вот чего он не мог перенести, и вот ради чего он готов все простить большевикам!». Врангелевский беглый солдат, который будто бы лучше кормился у Врангеля, прибежал к нам – и вот он в тюрьме в качестве стража сталкивается с меньшевиком Даном, и последний начинает его испытывать и искушать. Речей своих Дан не приводит, но мы их знаем и без того, – Дан указывает на хлеб с овсом, недопеченную ковригу и пр., и пр., и приводит ответ солдата: «Да, я был у Врангеля, там лучше кормили, но там есть баре, а тут их нет».
Второй пример. В тюрьме был красноармеец, который прекрасно относился к меньшевикам и эсерам, но как-то один из эсеров, войдя в камеру, крикнул своим товарищам эсерам: «Господа, идемте на прогулку!». Валявшийся на нарах красноармеец, как ужаленный, вскочил и крикнул: «Не сметь!». Товарищи, лучше сказать нельзя было. Добродушный красноармеец где-то валялся, не обращая ни на что внимания. Вбегает эсер, произносит слово «господа», и красноармеец, как ужаленный, вскакивает и говорит: «Я те покажу – господа!». Вот то основное сознание, при наличии которого коммунистическая партия только и может воспрепятствовать восстановлению капитализма.
Но когда наши Мартов [117] и Дан в своей новой платформе говорят, что нужно передать фабрики и заводы господам, это уже не эсеровское «господа, пожалуйте на прогулку», а «господа, пожалуйте владеть заводами и фабриками». Вот что тут наш красноармеец скажет?
Грызите молодыми зубами гранит науки!
Поддержать, укрепить и развить в рабочей молодежи сознание вчера угнетенного, сегодня еще страдающего, но господствующего рабочего класса, – это ваша первая и основная задача. Уступка, да, тягчайшая уступка – нэп, но это вопрос тактический, это вопрос тактики господствующего класса. «Тут нет бар», – сказал красноармеец Дану, – нет бар и не будет их в роли господствующего класса. Рабочий класс в целом и его молодой отряд в виде российского коммунистического союза молодежи и им, союзом, руководимые отряды перенесут это сознание на те годы, которые еще остаются для уступок.
117
О Мартове – см. т. III, ч. 1-я, прим. 86.
Пуще всего товарищи, нам надо учиться, пуще всего учиться. И так как борьба будет затяжной до победы мирового рабочего класса, то учиться нам надо не наспех, а всерьез и надолго. Наука – не простая вещь, и общественная наука в том числе, это – гранит, и его надо грызть молодыми зубами, ибо если обстановка сейчас внутри страны тяжка и если переходный период затрудняет понимание классовой природы государства, то на помощь должна прийти обобщающая наука.
Ближайшие годы будут годами учения. Они должны стать годами напряженной работы рабочей молодежи, как авангарда рабочего класса, по воспитанию и самовоспитанию. Та борьба, которая предстоит, чрезвычайно тяжела. Она пожирает силы старшего поколения. Мы, люди первого призыва, стареем.
Люди второго призыва поднялись в годы бурной гражданской войны, они учились кое-как и научились малому. Люди третьего призыва рабочего класса, т.-е. ваше поколение, входят в сознательную жизнь не в такой лихорадочной атмосфере. Учиться нужно, чтобы прийти на смену старшего поколения, часть которого постепенно выйдет в тираж.
Вот почему, товарищи, вопрос о союзе молодежи есть вопрос жизни и смерти нашей революции, есть вопрос судьбы мирового революционного движения. Я обращаюсь к вам и через вас ко всем наиболее чутким, наиболее честным, наиболее сознательным слоям молодого пролетариата и передового крестьянства с призывом: учитесь, грызите молодыми зубами гранит науки, закаляйтесь и готовьтесь на смену! (Аплодисменты.)
«Бюллетени V Всероссийского Съезда РКСМ». «Молодая Гвардия». М. 1923 г.
Л. Троцкий. ВОСПИТАНИЕ МОЛОДЕЖИ И НАЦИОНАЛЬНЫЙ ВОПРОС [118]
(Истолкование резолюций XII съезда в форме диалога)
А – комсомолец, способный и преданный молодой революционер. Добровольцем сражался в Красной Армии; по части марксистского воспитания и политического опыта ему, однако, кое-чего не хватает.
Б – товарищ посерьезнее.
118
Эта статья под названием «Еще раз: воспитание молодежи и национальный вопрос» была в свое время напечатана в «Правде» (март – май 1923 г.) вместе с двумя другими статьями, «Мысли о партии» и «Национальный вопрос и воспитание партийной молодежи», под общим заглавием «Мысли о партии». Статьи были посвящены национальному вопросу в связи с широко развернувшейся вокруг этого вопроса дискуссией накануне XII съезда и на самом съезде. Необходимость еще раз поставить на обсуждение XII съезда национальный вопрос была вызвана тем, что в обстановке первых лет нэпа, в связи с усилением всякого рода сменовеховских настроений, начали обнаруживаться признаки нарастания великорусского шовинизма.
Сменовеховские идеи больше всего, конечно, проникали в среду служащих госаппарата, о котором т. Ленин говорил, что «он только слегка подкрашен сверху, а в остальных отношениях является самым типичным старым из нашего старого госаппарата». (Ст. «Как нам реорганизовать Рабкрин».) Госаппарат давал наибольшие искривления в практике проведения национальной политики, определенной рядом партийных съездов. Эти искажения «практически выражаются в кичливо-пренебрежительном и бездушно-бюрократическом отношении русских советских чиновников к нуждам и потребностям национальных республик». (Постановл. XII съезда РКП.) Опасность положения усугублялась тем, что многие партийные товарищи сильно недооценивали значения правильного разрешения национального вопроса, не сознавая, что «успех нашей революции зависит, в первую голову, от правильного сотрудничества зап. – европейского пролетариата с крестьянским национально-революционным Востоком. Россия – гигантский стык пролетарского Запада и крестьянского Востока, стык и вместе показательное поле». (Троцкий. «Задачи XII съезда РКП», изд. 1923 г., стр. 62–63.)
Недостаточно внимательное отношение к национальному вопросу заставляло думать, что этот вопрос искусственно раздувается, что в сущности он уже разрешен самым фактом существования советской власти, что правильная национальная политика автоматически вытекает из общеполитического курса советского правительства. Характерны в этом отношении взгляды, высказанные тов. Орджоникидзе в статье «Наша национальная политика в Закавказье» («Правда» от 12 апр. 1923 г.). По поводу этой статьи один из так называемых грузинских уклонистов, тов. Цивцивадзе, писал, что если послушать Орджоникидзе, то «в одной из самых одиозных окраинных республик, в Грузии, все обстоит благополучно: национальный мир достигнут, меньшевики толпами бросают свою партию и переходят на сторону советской власти, религиозные предрассудки изжиты, хозяйство восстановлено» (см. статью Цивцивадзе «Мысли о партии тов. Троцкого, тезисы тов. Сталина и практика на местах» в «Правде» от 20 апреля 1923 г.). Вот как оценивал тов. Троцкий такие чрезмерно оптимистические представления:
«Фактически под таким самодовольством (а оно попадается даже в рядах нашей партии) скрывается нередко великодержавный национализм, не агрессивный, а дремлющий и не любящий, чтобы его тревожили. „Разрешить“ национальный вопрос можно, только обеспечив за всеми нациями возможность ничем нестесненного приобщения к мировой культуре – на том языке, который данная нация считает своим родным языком. Это предполагает большой и материальный и культурный подъем всего нашего Союза и до этого еще далеко». («Задачи XII съезда РКП», 1923 г., стр. 64.)
Тенденции великодержавного национализма, о которых говорит здесь тов. Троцкий, отчасти порождались трудностью стоявшей на очереди задачи – правильно сочетать разрешение вопросов организации хозяйства с надлежащей политикой в национальном вопросе. Национальная политика требует децентрализации, а для разрешения хозяйственных проблем необходимо углублять связь между отдельными частями Союза, координировать их функции в выполнении общего хозяйственного плана. Отсюда возникала склонность разрешать проблему не путем органического объединения отдельных частей Союза, как вполне автономных государственных единиц, а посредством создания централизованного бюрократического аппарата. Закрывали глаза на исторически неизбежное в настоящее время противоречие между провозглашенным советской властью принципиальным равенством всех наций, входящих в состав Союза, и их фактическим неравенством в области материальной и духовной культуры.
Элементы игнорирования существенных сторон национального вопроса выступают в речах тт. Лукашина и Стуруа. Так, первый говорит:
«Я должен сказать, что, кто работал в Закавказской федерации после советизации, тот может сказать, что о великорусском шовинизме на три четверти не может быть и речи. Нужно повернуть это иначе. Если вы хотите быть последовательными и правильно ищете опасность в великорусском шовинизме больше, чем в шовинизме мелких национальностей, не забывайте, что конкретно в Закавказье при данном положении имеется, наоборот, примерно не больше четверти великорусского шовинизма и три четверти местных шовинизмов». (XII съезд РКП, стенографический отчет, стр. 549.)
Как реакция против поднимающего голову великорусского шовинизма начал оживляться и шовинизм местный, превратившийся в некоторых республиках «в национализм наступательный, в завзятый шовинизм более сильной национальности, направленный против слабых национальностей этих республик. Шовинизм грузинский (в Грузии), направленный против армян, осетин, аджарцев и абхазцев; шовинизм азербайджанский (в Азербайджане), направленный против армян; шовинизм узбекский (в Бухаре и Хорезме), направленный против туркмен и киргиз; шовинизм армянский и пр., – все эти виды шовинизма, поощряемые к тому же условиями нэпа и конкуренции, являются величайшим злом, грозящим превратить некоторые национальные республики в арену грызни и склоки». (Резолюция XII съезда – стр. 647, изд. «Красной Нови».) Особенно сильный «левый уклон» наблюдался в Грузии, где разногласия были в высшей степени обострены зачастую недостаточно чутким, бестактным подходом к разрешению ряда вопросов национальной политики на Кавказе. Этот подход не учитывал, что
«единственно убедительной может быть такая наша политика которая на деле показывает грузинскому крестьянству, что его национальные культурные интересы, его национальные чувства, его столь часто оскорблявшееся в прошлом национальное самолюбие находят сейчас все то удовлетворение, какое только возможно по объективным условиям». (Троцкий, «Мысли о партии», цитируется в упомянутой выше статье т. Цивцивадзе «Мысли о партии тов. Троцкого и т. д.»).
В центре разгоревшихся на Кавказе споров по национальному вопросу оказался вопрос о Закавказской федерации. В ноябре 1921 г. в Баку, на пленуме Кавк. Бюро, с участием членов ЦК компартий национальных республик, было вынесено постановление об образовании федерации Закавказских республик. Часть товарищей, преимущественно грузинских, отнеслась отрицательно к идее такой федерации, находя, что для нее еще не имеется надлежащих экономических предпосылок. Однако партийные съезды отдельных республик высказались за создание Закавказской федерации. В апреле 1922 г., на открывшейся в Тифлисе конференции представителей ЦИКов трех республик Закавказья, – Азербайджанской, Грузинской и Армянской, был выбран Союзный совет, как исполнительный орган федерации, и было принято решение о слиянии целого ряда республиканских наркоматов. Борьба завязалась вокруг вопроса о правах и обязанностях Союзного Совета. Многие товарищи отказывались признать Союзный Совет высшим органом власти в Закавказье, ограничивая его роль совещательными или, в лучшем случае, согласительными функциями. В декабре 1922 г. съезд советов Закавказских республик провозгласил Закавказскую Социалистическую Республику и постановил войти в Союз ССР единой семьей в качестве федерации трех республик. Грузинские «уклонисты» протестовали, считая, что образование федерации приведет к вредному росту бюрократического аппарата, который сможет стать проводником великорусского национализма, и настаивали на том, что республики должны входить непосредственно в СССР. Особенно они подчеркивали ту мысль, что необходимо считаться с настроениями широких кругов крестьянства, которые подходят к вопросу о федерации исключительно с точки зрения ее практической выгодности для объединяющихся республик. Сторонники состоявшегося объединения утверждали, со своей стороны, что в домоганиях некоторых грузинских товарищей сказываются своего рода «великодержавные» настроения экономически более сильной Грузии по отношению к своим соседям.
В дальнейшем этот вопрос утратил свою остроту.
По поводу закавказских споров тов. Бухарин заявил на XII съезде:
«Если бы стали здесь, на съезде, разбирать вопрос о местных шовинизмах, мы бы вели неправильную политику. Ведь почему тов. Ленин с такой бешеной энергией стал бить тревогу в грузинском вопросе? И почему тов. Ленин не сказал ни слова в своем письме об ошибках уклонистов, и, наоборот, все слова сказал, и четырехаршинные слова сказал, против политики, которая велась против уклонистов? Почему он это сделал? Потому, что не знал, что существует местный шовинизм? Или потому, что не мог перечислить десятка уездов с сепаратистскими тенденциями? Почему же он это сделал? А потому, что тов. Ленин – гениальный стратег. Он знает, что нужно бить главного врага, а не эклектически нанизывать оттеночки на оттеночки. Например, на этом съезде нечего говорить о местном шовинизме. Это – вторая фаза нашей борьбы». (XII съезд РКП, стенографический отчет, стр. 563.)
В сложившейся обстановке партия должна была «снова завоевать для себя, т.-е. заново продумать и сознательно проверить на опыте свою национальную программу». (Троцкий, «Задачи XII съезда РКП», стр. 61.) Вот почему этот вопрос и был поставлен в повестку дня XII съезда РКП. Постановке этого вопроса на съезде и необходимости уделить ему максимум внимания т. Ленин придавал огромное значение.
«Я упомянул уже, что в постановке этого вопроса инициатива принадлежит Владимиру Ильичу. Накануне своего заболевания он бил по этому вопросу тревогу, опасаясь, как бы в этом вопросе, как и в вопросе о крестьянстве, не были совершены тяжкие ошибки». (Л. Троцкий, «Задачи XII съезда РКП», стр. 35.)
Еще X партсъезд сформулировал два уклона в национальном вопросе, с которыми необходимо бороться: один уклон «в сторону великодержавности, великорусского шовинизма», другой – «в сторону буржуазно-демократического, туземного национализма». Вопрос об этих двух уклонах стал предметом обсуждения и на XII партсъезде. Необходимость обратить особенное внимание на внутреннее соотношение между обоими уклонами подчеркнул тов. Троцкий в своей поправке к тезисам тов. Сталина по национальному вопросу.