Проценты счастья и граммы радости
Шрифт:
– Доктор, а вылечить это можно? Навсегда? – достаю макароны. Обычные рожки, даже без масла, только чуть-чуть подсоленные. Вкладываю прямо в рот дочери, чтобы не шевелить трубки капельницы.
Виктор Владимирович яростно ерошит волосы. Видимо, не впервые. На затылке явственно проглядывает лысина.
– Пока миру неизвестен ни один случай полного излечения. Вы понимаете, там просто нечего лечить? Клетки поджелудочной железы, которые отвечали за этот процесс, умерли. Их больше нет. Но!
Ковалев поднимает палец, и я с надеждой смотрю на желтоватый крепкий ноготь.
– Вполне можно вести нормальный образ жизни, добиться хорошей компенсации. Люди с таким диагнозом даже ухитряются быть спортсменами федерального уровня. И потом, наука не стоит на месте. Много всего изобретают. Вон, пересаживают почки, поджелудку. Короче, просто ваша жизнь будет немного другой.
Немного другой? Это будет уже совсем другая жизнь!
Дана поднимает неожиданно тонкую руку (моя аппетитная Данюшка-зефирюшка – тонкую?) и сжимает тестяное сокровище в кулаке.
Так и засыпает, устав от жевания на четвертой макаронине. Я автоматически кладу в рот следующую порцию и морщусь от противного вкуса. Какие-то горькие они и соленые. Вообще несъедобные.
– Попробуйте, – предлагаю заглянувшей медсестре.
Та вежливо откусывает микроскопический кусочек.
– Хорошие макароны. Свежесваренные, – комментирует она, поглядывая на меня с легкой настороженностью.
Наверно, в реанимации полно психов. То есть приходят сюда нормальные люди, а прямо тут, в уютной комнатке с белой кроватью, р-раз – и подвигаются рассудком. Я-то не подвинусь. У нас с Даной всё будет хорошо. Но другие могут об этом не знать.
– Вы очень правильно делаете, что не развариваете макароны слишком сильно, не повышаете их гликемический индекс, – видимо, поверив в мою относительную адекватность, добавляет медсестра.
– Что?
– Гликемический индекс продукта – скорость, с которой содержащиеся в нем углеводы повышают уровень сахара крови. Картофельное пюре лучше вручную толкушкой разминать, а не миксером взбивать. И масло в него добавляйте, молоко – это понизит гликемический индекс. Разберетесь потом.
Я рада, что медсестра верит в наше общее с Даной «потом». Открываю телефон и вбиваю в него слова «гликемический индекс». Думаю, информации как раз хватит на всё время дежурства. Телефон исправно отвлекает меня от неестественно тонкой руки дочери.
Гликемический индекс (ГИ) – попытка описать действие разных продуктов на повышение сахара крови. Те, что быстро повышают уровень глюкозы в крови, имеют высокий индекс, а те, что медленно, – низкий. За сто процентов принят гликемический индекс чистой глюкозы. По этому признаку все углеводы можно разделить на:
– хорошие для диабетиков, с низким ГИ до 50 % (молочный шоколад, бананы, мороженое, яблоки, фасоль, чечевица, молоко, арахис);
– средние для диабетиков, средний ГИ 50–70 %, можно употреблять ограниченно (ржаной хлеб, рис, макароны, виноград, мед);
– плохие для диабетиков, с высоким ГИ выше 70 %. Их есть вообще не рекомендуется (картофельное пюре, белый хлеб, овсяная каша, лимонад, кукурузные хлопья, вареный картофель).
На ГИ продукта влияет:
1. Форма. Если продукт измельчен, он переварится быстрее, соответственно, и ГИ выше. Например, сок одного яблока быстрее повысит сахар крови, чем яблоко, съеденное целиком.
2. Присутствие клетчатки, белков и жиров. Они замедляют всасывание углеводов.
3. Способ кулинарной обработки. ГИ отварного картофеля выше, чем жареного. ГИ переваренных каш искусственно завышается.
4. Температура пищи. Например, замороженные фруктовые десерты имеют более низкий ГИ, чем те же фрукты в натуральном виде.
Поднимаю глаза от экрана. Чем мне кормить дочь? Чечевицей и шоколадом? А как же то, что диабетикам нельзя есть сахар? Это слишком сложно! Я не понимаю, а главное – не хочу понимать. Решительно убираю телефон и возвращаюсь взглядом к трубке капельницы. Пока эта проблема не стоит. Будет день – будет и пища, а какая именно – покажет время.
Глава 4
Еду домой на ночь. Там Женька. Клавдия Анатольевна говорит, что он ужасно воспринял мамино отсутствие и плохо пьет из бутылки. Сейчас она пришла в уже привычную реанимацию, а я – домой. У меня еще сын и дочь. Отгулы Клавдии Анатольевне не дали, и она договорилась, что пребывание в реанимации будет засчитываться как библиотечные дни. Тем более, что там вполне можно сидеть и читать, а по тишине никакая библиотека не сравнится с Даниной палатой.
Свекровь сразу основательно окопалась: достала игрушки для Даны, корвалол для себя и записную книжку для студенческих курсовых.
– «Совесть в художественном мире Толстого…» – забормотала Клавдия Анатольевна, осторожно отодвигая окровавленное одеяло. – Не звучит. «Суд и совесть в художественном мире Толстого». Нет, тут они такого понапишут! «Суд и совесть в “Анне Карениной”». Вот как! Еще можно «Суд человеческий и суд божий». Или «Убийство и святость у Лескова».
Она застрочила карандашом по бумаге. Я молча смотрела на то, как черные буквы пятнают белую простыню листа.
– Посмотреть, сколько убийств совершает главный герой в «Очарованном страннике». При этом внутри текста он воспринимается как святой…
Иногда свекровь кажется мне каким-то отдельным существом – не человеческой, совершенно иной природы. И дело не в том, что взгляд невестки на свекровь не отличается объективностью. Просто Клавдия Анатольевна порой бывает непонятной обычному нормальному человеку.
На этом фоне мамин звонок с традиционным вопросом «Ну как?» воспринимается приятно понятным.
– Доктор сказал быть готовой ко всему, – спокойно говорю я. Успокоительные таблетки все-таки подействовали. Мысли в голове ворочаются медленно, застывая мухами в янтаре. – Сейчас иду к Женьке. Завтра позвоню.
Дома ожесточенно тру мочалкой тело. Говорят, вода смывает всё плохое, оставляя хорошее. В этом случае изнутри я уже чистая, до скрипа отмытая слезами, осталось смыть грязь снаружи.
Прикладываю сына к груди, стеклянным взглядом уставившись в стену напротив.
– А-а-а… – Женя орет. Его огромные глаза, предмет зависти всех мам в роддоме, опухли до неузнаваемости. Он отчаянно крутит головой и кусается беззубыми челюстями.
– Женюшка, что? – все-таки успокоительное ужасно ненадежно. Стоит произойти чему-то по-настоящему важному, как оно тут же складывает лапки. – Кушай, маленький… Да что же это такое!
Я давлю на сосок, пытаясь направить струйку молока в рот ревущему сыну. Но струйки нет. Капли тоже нет. Вообще ничего нет.
Безжалостно тискаю грудь, чувствуя, как в душу начинает закрадываться страх. Молока нет. То есть ресурсов нет. Сил нет. Ты – не справишься.
– Леша, Леша! Бутылку!
Мы с Женей вламываемся в комнату, где муж с Майкой пытаются отгородиться от мира бароном Мюнхгаузеном.
– Скорей разведи смесь! Вы ведь покупали с бабушкой?
Майя смотрит на меня глазами подстреленной лани. Она только-только начала верить, что реанимации и взрослых непонятных вопросов «Уже всё? Еще борются?» не существует, а есть только олень с деревом, выросшим из вишневой косточки прямо между рогов.
Женька устал орать. Он икает и всхлипывает, содрогаясь всем телом.
Ты не можешь спасти свою дочь. Ты не можешь позаботиться о сыне. Зачем ты такая нужна?
Женя вцепляется в бутылку. Пьет, не переставая икать и захлебываться. За что ему всё это? Ему ведь и двух месяцев нет. Чем он заслужил, Господи? А Дана? Моя светлая жизнерадостная добрая дочка? Почему мы? Ведь и так родился третий ребенок, нагрузок и стрессов на одну семью более чем достаточно. Я всегда просила у тебя здоровья и гармонии. А что в итоге? Как ты мог, Господи, как ты мог?!