Чтение онлайн

— Иди, иди, доченька. Может, с приходом этих людей наша жизнь изменится и наступят лучшие дни?

— Ну конечно же! Ведь советский строй — самый справедливый на свете. Учительница Оргмаа всегда говорила нам это, и я ей верю. А некоторые делают такие лица, будто они страшно умные и знают все лучше, чем она.

Как приятно высказать то, что думаешь. Жаль, что мама не хочет идти. Бедная мама! Но сейчас Лехте не могла оставаться с ней. Она должна была встретить тех, о ком так хорошо говорила учительница Оргмаа. Ведь даже мать ждала, что в их тяжелой жизни произойдут теперь какие-то прекрасные перемены.

У капитана Кайвы была привычка во время ходьбы приподниматься на цыпочки, — очевидно, он надеялся немного удлинить свое короткое полное тело. В действительности же у него становилась от этого подпрыгивающая походка, и это выглядело очень комично. Вот так он и шагал сейчас впереди роты. Оркестр играл где-то далеко, слышны были только удары барабана. В такт им солдаты, следовавшие за капитаном, старательно отбивали строевой шаг по асфальту, усыпанному цветами и даже целыми букетами. Цветов было много. Их было столько, что хватало на все. Они падали на мостовую, их ловили руки солдат, и они украшали триумфальные арки с надписью: «Добро пожаловать, фронтовики — доблестные сыны и дочери эстонского народа!»

Таллин приветствовал вернувшихся домой героев.

«Глядите, женщины, вот мы идем, — говорили взгляды шагавших мимо воинов. — Мы видели много горя и честно воевали, о нас говорят, что мы герои, но мы не гордецы. Если б можно было выйти из строя, мы подошли бы к вам и охотно поболтали».

Маленький, с коротко подстриженным затылком пионер протянул капитану большой букет сирени. Капитан поднял лиловый букет высоко над головой, помахал им в воздухе, затем повернулся сверкающей орденами и медалями грудью к роте и, сделав четыре шага назад, скомандовал высоким голосом:

— Запевай!

Точно таким же голосом крикнул он сегодня утром одному из солдат:

— Пять суток ареста.

Солдат, которому столь жестоко предсказали его ближайшее будущее, мрачный и оскорбленный маршировал сейчас в одном строю со всеми. Он был уверен, что в этой части города его никто не встречает, и поэтому, согласно уставу, смотрел взглядом, полным упорства, в затылок шагавшего впереди.

Комсорг роты Юхасоо ткнул его в бок. Утром этот всегда смелый младший сержант сурово взглянул на него и пообещал, как только они прибудут к месту назначения, поставить на комсомольском собрании его персональное дело. А сейчас он толкал Рейна, требуя взволнованным шепотом, чтобы тот затянул песню. Сам запевай, персональное дело!

— Лейзик, начинай!

Пусть капитан Кайва убедится, что не так-то просто затянуть песню, если запевала расстроен несправедливым наказанием. Пять суток ареста за ерундовую «самоволку»!

Именно в этот момент лейтенант Пеэгель оглянулся на свой взвод, и прифранченный Эсси спас положение, затянув «Оплот Калевичей».

Когда они вышли на Карловский бульвар, ефрейтор Лейзик стал внимательнее. Не произойди вчерашняя размолвка так внезапно и неожиданно, они c Урве договорились бы, в каком месте и на какой стороне улицы девушка будет ждать его. А сейчас нужно успевать смотреть и туда и сюда. Пестрая толпа людей, с двух сторон опоясавшая улицу, становилась все гуще.

Ежеминутно из толпы могла выйти красивая девушка в черной юбке и лиловой блузке и протянуть цветы, точно так же как это сделала сейчас вон та девушка в красном непромокаемом плаще. Разумеется, она может и не прийти после того, что случилось вчера. Но как это было бы несправедливо! Четыре года отвоевать, пешком притопать сюда из Курляндии, заработать взыскание — а она не придет! Она же отлично знает, что у него в Таллине никого нет, никого, кроме нее.

Урве должна прийти. Теперь это был вопрос престижа. Что скажут товарищи, если именно для Лейзика не найдется сегодня во всем Таллине ни одного букета? Кто-нибудь сразу же начнет зубоскалить: где, с кем прогулял эту ночь запевала Лейзик? Кто повинен в том, что ему придется отсидеть несколько дней на гауптвахте? Если же Урве придет, то все увидят, что для «самоволки» у него была причина, что у него есть девушка, и какая девушка! Ничуть не похожая на ту простушку, которая осыпала сейчас цветами и ласками командира отделения сержанта Мыйка.

Пожалуй, это была сестра Мыйка, иначе она не рассказывала бы о матери, которая лежала дома с больной ногой.

И все-таки с какой завистью все слушали взволнованную скороговорку маленькой худенькой сестренки, ее отрывочные сообщения о доме, где ждали и не могли дождаться этого счастливчика.

— Рейн, черт побери, смотри направо. Видишь, блондинка в зеленом пальто. Ну, чем не Венера, опустившаяся в Таллин, а?

— Что она делает! — в шутливом отчаянии воскликнул Эсси. — Отдала свои цветы этому горбоносому Хааку. Эх, женщины, женщины, неужели вы не видите настоящего мужчину?!

Толпа все густела. Сгущались и облака на небе. Ну вот, этого еще не хватало. Дождь!

Раскрылись зонтики. Теперь найти знакомое лицо было значительно труднее.

Дождь усиливался.

И вдруг — звонкий женский голос сквозь этот шум:

— Гуннар!

В ту же минуту тонкого как жердь Эрамаа вытащили из строя. Полная женщина в сером костюме под зонтиком крепко держала сына за плечо. «Словно утка, прячущая под крылом своего детеныша», — подумал Рейн. Сравнение вызвало на его лице усмешку — он тут же вспомнил, что утки не боятся воды.

Рядом с Эрамаа возник вдруг длинный тощий мужчина.

— Отпусти парня. Не сахарный — не растает, — сказал он, засовывая сыну под мышку белый пакет.

— Как же это вы... Ты до нитки промокнешь.

— Ладно, мама, мне нельзя отставать.

Рейн все больше мрачнел. Во всем большом праздничном городе у него не было никого. Другое дело, в далеком шахтерском поселке. Там у него мать — она часто болеет, изнурена работой, — отец, который все больше молчит, и брат Эро; за годы войны он здорово вытянулся и ростом почти догнал Рейна. Зимой, когда Рейну дали один день отпуска, он видел всех.

— Послушай, а где же девица, которая должна была засыпать тебя цветами? — полюбопытствовал Эсси, который обычно шутил более удачно.

— Ах, — махнул рукой Рейн, — она не спала всю ночь. Какая нелегкая понесет ее сюда, под дождь?

— Ерунда. Что такое сон или дождь в сравнении с большой любовью!

Рейн и сам отлично знал это, и потому слова друга больно задели его.

Гимнастерка намокла. В сточных канавах журчала вода.

— Запевай!

И первый взвод многоголосо грянул строевую песню собственного сочинения; отраженная стенами каменных домов, она вызвала бурный цветочный ливень. Обидно, что приближалась уже площадь Победы и оркестр, грохотавший на ней, заставил солдат умолкнуть.

Кто-то воскликнул низким взволнованным голосом:

— Господи, сколько же их!

Но песня, видимо, особенно восхитила какого-то сухопарого старикашку, он громко крикнул:

— Да здравствуют наши парни!

Строевой шаг прозвучал на асфальте площади Победы так, словно все эти годы войны люди только тем и занимались, что учились проходить в торжественном марше мимо трибун.

Пестрели лозунги и гирлянды, полоскались флаги. На трибуне правительства генерал-лейтенант Пярн сосредоточенно следил за прохождением частей. Хотел ли он, чтобы ряды были еще прямее? Или испытывал то же чувство гордости, каким были переполнены сердца шагавших победителей, таких, как и он? А может, оттуда, с трибуны, он видел тех, чья доблестная смерть дала свое молчаливое согласие на сегодняшний большой, поистине народный праздник?