Чтение онлайн

Он медленно повернулся ко мне.

И тихо, почти шёпотом, спросил:

— Значит… Ты Рианнон Арбанвиль?

Я не отвела глаз.

Не заплакала.

Не стала оправдываться.

Я просто кивнула — так же, как Абертон минуту назад.

Коротко. Твёрдо. Окончательно.

— Да, — сказала я. — Была. Раньше. А теперь… Я Нонна. Надеюсь, ничего не изменилось?

— Изменилось! — голос доктора дрогнул, как натянутая струна перед обрывом. Он сжал край стола так, что костяшки побелели. — Ты соврала мне с самого начала!

Я не отвела глаз. Только кивнула.

Он молчал так долго, что я услышала, как тикают часы в коридоре — будто само время замерло, ожидая моего приговора.

Потом доктор шагнул ближе. Не с гневом. С болью.

— Ты знала, кто я? — прошептал он. — Ты знала, что моя Элла служила тебе? Конечно, знала! Ты видела ее портрет в комнате! Ты знала, она умерла, пытаясь рассказать тебе правду?

— Я узнала это здесь, — ответила я, голос дрожал. — Когда увидела портреты. И тогда… я не могла сказать. Я боялась, что ты вышвырнешь меня. А мне больше некуда было идти.

Он сжал кулаки. Потом резко отвернулся к окну.

— Ты носишь платье моей дочери. Спишь в её комнате. Пьёшь из её кружки. А сама — жена того, кто приказал убить их обоих.

— Я не та женщина, что была в том замке, — тихо сказала я. — Я больше не Рианнон. Я — Нонна. И я не лгала тебе сердцем. Мне сказали, что Элла уволилась по семейным обстоятельствам. И я еще удивилась, что она не попрощалась! Мне приставили новую служанку, Клару. И… я узнала, что Элла мертва только здесь, сидя на кровати после отравления.

Но что, если для него я навсегда останусь герцогиней? Что, если он решит, что я — часть той же гнили, что убила его Эллу?

Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться и убежать вперёд — туда, где ещё можно всё начать заново.

Доктор Эгертон долго смотрел в окно. Потом вздохнул — так, будто выдыхал десять лет боли.

— И как же мне к тебе теперь обращаться? — спросил он, а в голосе слышался яд боли. — Ваше сиятельство?

— Ваше стирательство, — усмехнулась я. — Простыни постираны. А я иду пить чай и отогревать руки…

Кажется, эти слова вернули доктора в реальность. Он ничего не сказал, а я поднялась по лестнице, думая про себя: «Если выгонит, то пусть выгоняет… Я что-нибудь придумаю. Это раньше мне было страшно, но сейчас нет. Я была там, за гранью. И больше не боюсь дверей!».

Руки мои дрожали. Не от страха. Не от усталости.

От холода — того самого, что въедается в кости, когда понимаешь: правда всегда больнее лжи.

Я стояла у плиты, наливая кипяток в чайник. Вода шипела, пар поднимался вверх, как молитва, но не грел. Ничто не грело. Ни чай, ни платье Лили, ни даже воспоминание о поцелуе Смерти.

Потому что за спиной — он.

Абертон.

Стоит призраком, будто тень, которую я не сумела похоронить вместе с прошлым. Смотрит на меня так, будто я — призрак его собственной вины.

А я — не призрак.

Я — Нонна.

И я больше не та, что молчала, когда её продавали за десять золотых.

Я отвернулась от окна, от его призрачного взгляда, который до сих пор чувствовала на себе, от всего этого — и занялась чаем.

Вербена. Корица. Щепотка сахара. И, конечно же, листочек смородины. Без него никуда! Можно даже два!

И тут — шаги.

Тяжёлые. Медленные. Как будто несёт не тело, а груз десятилетий.

Я обернулась.

Доктор стоял в дверях кухни. Лицо — серое, будто выцветшее от слёз. В руках — стопка пожелтевших листов, перевязанных чёрной лентой.

Он молча подошёл и положил их на стол передо мной.

— Я не сжёг их, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я отдал их на хранение… другу.

Он не назвал имя. Но я знала.

Смерть не только играет в шахматы. Он хранит то, что люди не могут.

Я коснулась листов. Бумага была хрупкой, как пепел. А почерк…

Боже, какой красивый почерк. Аккуратный. Женственный. С лёгким наклоном вправо — будто писала с надеждой.

Я развернула последнюю запись.

Вышла в сад нарвать цветов для герцогини — она так любит васильки утром. Розы уже отцвели, но жасмин ещё пахнет.

И вдруг — голоса. За кустами.

Господин Вейл — тот самый, что приезжает раз в месяц и всегда требует вина «только из погреба герцога» — говорил с кухаркой. Той самой, что носит серёжки в виде яблок.

«Прошёл слух, что герцогиня беременна!» — сказал он. — «Я тебе за что плачу?».

Доктор ушел к пациентке, а я решила, что домашние дела сами себя не сделают, и принялась прибираться на кухне.

Через полчаса дверь скрипнула. Доктор Эгертон прошел по комнате, а потом остановился, словно над чем-то думая.

— Сегодня к нам придет мой старый друг… — наконец произнес доктор, не глядя на меня. Он стоял у окна, спиной к свету, и в его голосе — не усталость.

Предчувствие.

Я замерла с метлой в руке. Пыль под ногами вдруг стала казаться слишком громкой.

— Неужели всё настолько плохо? — спросила я, и сердце ухнуло вниз, как камень в колодец.

Да ладно вам! Такие твари, как она, обычно отличаются повышенной живучестью!

Я вспомнила ее усмешку, ее взгляд, полный триумфа.

Мелинда.

Та самая, что сидела в первом ряду на моём позоре, гладила живот с наследником и предлагала мне мыть полы.

Та, чьи духи я ловила на шее Абертона два года назад.

<