Продайте мне хоть что-нибудь
Шрифт:
Особенно кто постарше, кто всю свою молодость что-то доставал, перекупал, стоял в очередях. Это эти, наши дети совсем по-другому устроены. Хочу – наряжаюсь, хочу – иду как хочу. А в чем вопрос, собственно? Пошел – купил. Хочу Зару – хочу Праду. Нет денег – да можно такое же найти в сто раз дешевле! А главное – не хуже.
А у нас-то все по-другому было. Что достанешь, то и носишь!
Подруга поносила платье, засветилась в нем, как у нас говорят, – продай подруге! И это нормально было!
Всю зарплату – за фирменные джинсы, если повезет, а то еще одолжишь, чтоб в следующую зарплату вернуть! Я помню, первые фирменные джинсы в институте купила за двести рублей! У фарцовщиков. Это уму непостижимая цифра была! Да семья советская могла жить на эти деньги больше месяца! Вопрос даже не стоял – брать или не брать! Джинсы!!! Вы что, не понимаете??? Джинсы!!! Первые джинсы!
Я думаю, все сейчас свои первые джинсы вспомнили. А вы говорите!
Мы вот смеемся над ними, что они старье хранят, а я подумала, почему она про котенка с ходу придумала, которого согреть необходимо будет, когда его найдут замерзшего.
Это же ее молодость – эта шапка. У нее наверняка с ней какие-то воспоминания, то, что знает только она, и что она так отчаянно защищает, придумывая с ходу какого-то котенка. Это ее тайна о прошлом, которое и не надо, чтобы было на виду. Она знает, что оно у нее есть, там, на антресолях, вместе с сарафаном и блузкой в горошек. Это часть ее жизни.
Старики умирают, и мы не знаем, что делать с их вещами. Ну не хранить же? И не отдашь – никому не нужно. И мы несем их выбрасывать, немного стыдясь, но несем. Но что-то, пусть мелочь, должно остаться, чтобы, разбирая антресоль, сказать детям:
– Это медали твоего прадеда, а это его трубки.
А это шапка твоей бабушки.
Она в ней на лыжню выходила.
Нормы ГТО сдавать.Вера. Как я выходила замуж
В институте я собралась замуж. За однокурсника, естественно. А как же иначе? Кругом все женятся, а тебя скоро уже никто не возьмет. Да и вроде как первая любовь.
Приходим подавать заявление в районный загс. Ну загс и загс. Какая разница, где печать ставить? Но только не ему:
– Здесь мы не будем расписываться.
– Почему?
– Ты хочешь, чтобы я сюда привел свою мать? Ни за что!
Не невесту, заметь, а мать.
Дзинь-звоночек. Но я его не захотела услышать. Покорно пошла в Грибоедовский, куда не стыдно привести его мать.
Дальше едем по обмену студентами в ГДР. Первый раз за границу. Денег много – триста рублей меняют. Ходим в каком-то жутком конфликте. Висит черная туча. Я все время реву – не любит.
Свадьба через месяц.
Он сам себе покупает на свои, я себе – на свои.
Свадьба через месяц.
Я потом-то поняла, что он от меня шарахается. Деньги! Надо же маме купить что-то.
Дзинь-звонок – не звоночек! Не хочу слышать! Как-то неудобно перед его матерью! Свадьба же готовится уже.
Идем по улице, уже к концу волшебной поездки. В витрине вижу дивной красоты свадебное платье. Стильное, хоть и свадебное. Замираю. Не представляла себе, что такое платье вообще может быть. И вот оно, специально для меня как будто сшитое, ждет!
– Юра, – говорю я, – ты посмотри какое платье!
– Да, говорит он, – действительно красивое, но у тебя же на него уже не хватит денег.
Без коментариев. Это уже не звонок, а сирена.
И все равно я вышла за него через месяц.
И мы хорошо жили. И у нас родился сын.
А человек Юра был хороший. Он добрый, несмотря на то, что жадный. Правда-правда. Хороший человек, одним словом. Бабушку нашу инсульт разбил. Надьки не было – на курорт тогда уехала, я на гастролях была – Юра каждый день приходил к ней в больницу, учил ходить. Я потом появилась и слышу – медсестры между собой:
– А кто из них внук-то? Он или она?
У нас родился Андрюша. Я говорю об этом сейчас только потому, что уже очень много лет прошло. Раньше не могла. Много лет не могла. Андрюша был необыкновенным ребенком. Это правда. В пять лет он писал стихи. Какие стихи! А в семь он заболел и в восемь умер. Лейкемия. Я развелась с Юрой. Мне это надо было пережить одной.
Кстати о вещах. Ни одну Андрюшину вещь я не выбросила и не отдала. Все лежит в коробках на антресолях.Мама
Мама любила папу, меня и шмотки. Все свое детство я провела, ожидая ее у комиссионки, которая была ее вторым домом. Приемщицы, главные там люди, вынимали ей на глазах у очереди, стоявшей сдавать вещи, отложенную для своих фирму (ударение на последнем слоге). Ради шмоток она могла вынести из дома в такую же комиссионку, только антикварную, все что угодно. За копейки прощалась с ценнейшими вещами. Они для нее ничего не значили.
Скандалы из-за этого в доме были постоянные. Один раз отец, увидев, что нет какой-то уникальной кружки из серебра с финифтью, погнал маму обратно за ней. Но там, в антикварном, работали еще более умные приемщики, и кружки уже, естественно, не было.
Одевала она меня всю свою жизнь. Ходила как королева по институту, за что меня многие ненавидели, лучше всех на работе.
Потом я стала ездить за границу. Первый раз оказавшись в Париже, естественно, ходила и покупала себе, себе, себе. А она мне звонила туда каждый день и спрашивала: «Ну расскажи, что ты сегодня купила?» И если я говорила, что ничего, на той стороне провода возникала пауза. Она искренне не понимала, как это в Париже за целый день ничего не купить. Она начинала судорожно думать, чем бы меня озадачить, и потом говорила: «Доченька, купи мне, пожалуйста, белые сапоги».
Назавтра были уже красные сапоги – «ты ведь еще не купила белые?» Потом вместо красных сапог возникали синие туфли и т. д.
Один раз, когда она меня вымотала окончательно, я заорала: «Мама, запомни – здесь ничего нет!»
Но там, в Париже, как вы понимаете, все было, просто мне было не до ее сапог.
Как же я не могла понять, что в пятьдесят еще может хотеться носить красные сапоги. Или белые. Неважно. Может, ей просто хотелось моего внимания. Я даже не помню, что ей привезла тогда. Наверно, ерунду какую-то, раз не помню. А меня в Москве уже ждал шикарный красный костюм, купленный ею.
А мечтой ее жизни был именно Париж. Через лет десять, когда все уже начали ездить, она купила очень дешевый тур в Париж. И когда надо было ехать, она заболела. Я же вам говорила, что она лежала в психбольницах. Она была в таком состоянии, что невозможно было представить, что она туда поедет. У нее была тяжелая депрессия. Но в Париж мама все-таки полетела.
Я поехала провожать ее в аэропорт. Меня даже через паспортный контроль с ней пропустили, хоть я и не просила, вот в каком она была состоянии.
Но она была в Париже! Ходила по Парижу. И покупала в Париже. Все мне, естественно. Все это было мной безжалостно забраковано.
Но вернулась-то она оттуда здоровая! Здоровая! Вот что значит – положительные эмоции.
Как же их мало у тебя было, мама!
Как-то в Германии я купила ей красивую майку. Я сейчас перебирала старые фотографии – и почти на всех она в ней! Как же мне сейчас стыдно. Стыдно, что так мало радовала ее.
Когда она умерла, у нее в шкафу было два свитера, костюм и эта майка. Почему я не сохранила ее? Знаю, почему – потому что стыдно.
Но знаете что интересно.
Мы поехали по гранитным мастерским искать ей камень для памятника на могилу. Это было не так легко – найти крупный камень в то время. И в одном месте мы его увидели. Мы вошли в эту мастерскую, где пахло перегаром, на столе лежала газета, на ней – бутылка водки и банка шпрот.
И мы обсуждали с мастером, как делать памятник. Я его спросила: «Это точно лучше, чем вон те образцы?»
И он, этот человек с перегаром, ответил: «Вы сами что, не понимаете, что ли? У вас будет от кутюр, а там китайский ширпотреб».
И мы засмеялись. Как будто он знал, для кого этот памятник.
Каждый раз, приезжая к ней, я вспоминаю эту историю и говорю: «Ну вот. Теперь ты навсегда в от-кутюре».
Прости, мамочка.
Мама говорила:
– Надень рейтузы!
– Кашу доешь!
– Не валяйся в снегу!
Мама говорила:
– Вставай, пора в школу.
– Пропусти физкультуру.
– Плохо чувствуешь – не иди!
– Откуда взялась эта тройка?
– Не хочешь учиться – пойдешь в ПТУ!
– Прогуляла уроки?
– В кого ты такая?
– В папу пошла!
– Мужикам хорошо!
– Ты же девочка!
– Ты мне это назло?
Мама говорила:
– Тебе будет трудно!
– Следи за собой!
– Не верь всем парням!
– Это укладка?!
– Ты челку завила?
– Ты тон положила?
– Пирсинг! Кошмар!
Мама говорила:
– Когда ты вернешься?
– У Лены останешься?
– Как на три дня?
Мама говорила:
– Ты нас познакомишь?
– Он мне не нравится!
– Он очень хороший!
Мама сказала:
– Когда будет свадьба?
– А родители кто?
– Как из Рязани?
– Ладно, лишь бы любили!
– А где он?
– В отъезде?
– Мне это не нравится!
– Будут дети???
– Конечно, пора!
– Я так рада!
– Я буду бабка!
– Он на меня похож!
– Какая красавица!
– Какой хороший!
– Дожить бы до его свадьбы.
– Мама говорила:
– Дай мне лекарство.
– Посиди со мной.
– Не волнуйся – пройдет.Мама говорила:
– Не надо плакать.
– Ну что ты, дочка.
– Все умирают.
Мамочка, поговори.Как я стала шопоголиком
Я крестилась уже в сознательном возрасте. Лет в двадцать. И когда это произошло, у меня было такое чувство… не знаю, как описать. Какое-то светлое-светлое. Радостное. Наверно, это называется – благодать. Никогда раньше я ничего подобного не испытывала. Но постепенно оно прошло. И я стала жить как прежде.